Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 74

— Я не могу. Не могу кончить. У меня не получается, — плачу я. — Пожалуйста, остановись, это пытка.

— Можешь, и кончишь, — рычит он с суровой уверенностью, едва приподнимая голову, горячее дыхание обжигает мою кожу.

Его рот возвращается туда, где он может мучить меня лучше всего, а пальцы проникают внутрь с деловитой сноровкой, без лишних церемоний потирая переднюю стенку влагалища, в то время как другая рука надавливает на низ моего живота, значительно усиливая трение внутри.

И внезапно я понимаю, что находится за горизонтом, потому что оказываюсь там.

Я закидываю ноги ему на плечи, приподнимаю бёдра, прижимаясь ещё ближе к его лицу. Хнычу, стону и плачу, в один момент умоляя его остановиться, а в следующий требуя продолжать.

И затем, наконец, я окончательно утрачиваю способность связно говорить, наполовину смеясь, наполовину завывая, когда моя спина выгибается в эйфории.

— Вот моя хорошая девочка. Но не вставай, — слышу голос Эйнара словно издалека. — Я ещё далеко не закончил с тобой. Если я не могу позволить себе десять раз хлестнуть тебя ремнём, придётся довольствоваться десятью такими наказаниями. Что ж, тоже неплохо…

Он проводит языком вверх по внутренней стороне моего бедра, и я слабо скулю, поскольку последствия одной кульминации уже закладывают основу для следующей.

— Мне плевать, кричишь ты от боли или от удовольствия. Меня одинаково возбуждает и то и другое, — продолжает монотонно говорить Эйнар голосом, столь же безжалостно холодным, сколь и пылающим эмоциями. — И то и другое для меня музыка, потому что и то и другое принадлежит мне. Понимаешь, о чём я говорю, куколка? Ты никогда не должна испытывать ни боли, ни удовольствия ни от чьих рук, кроме моих. А те, кто окажется настолько наглым, что попытается украсть принадлежащее мне? К тому времени, когда я наконец отправлю их в ад, вечность в чистилище покажется им приятным отпуском.

Его зубы впиваются в мою плоть, и я взвизгиваю от похотливого удивления. Укус недостаточно силён, чтобы прокусить кожу, но вполне достаточен, чтобы оставить ярко-красный след. Он нежно целует его, прежде чем повернуть голову в другую сторону и нанести такую же лёгкую рану там.

— Эйнар…

— Рен, ты должна усвоить. Точно так же, как я знаю, что ты любишь тьму внутри меня, потому что она освобождает тебя, я обожаю тьму внутри тебя. Именно благодаря ей только с тобой я могу быть самим собой. Никогда больше не пытайся скрывать её от меня, понимаешь?

Я приподнимаю голову с подушек, чтобы взглянуть на него. Его глаза сверкают греховным блеском, а черты лица обострены страстью.

— Не буду, — обещаю я.

— Хорошая девочка, — он похлопывает меня по бедру. — А теперь расскажи, что ты сделала.

Мои широко распахнутые глаза встречаются с его ледяными. Его руки обхватывают мои бёдра, и он прерывает зрительный контакт, чтобы оставить по долгому поцелую возле каждого моего колена, прежде чем снова посмотреть прямо на меня.

— Скажи это.

— Нет, — мой голос звучит лишь испуганным вздохом. — Нет. Пожалуйста, не заставляй меня.

Меня накрывает мощная волна тошноты, пока сердце бешено колотится в груди. Кровь отливает от лица и конечностей, кожа покрывается холодным липким потом, и мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание.

— Ты до сих пор думаешь, что именно поэтому я злюсь? — Эйнар не отступает от своих расспросов, но, заметив, какое физическое воздействие они на меня оказывают, позволяет нотке доброжелательности смягчить свой обычно стальной голос.

— А как иначе? — шепчу я.

— Потому что ты сделала это так умно, — к моему полному потрясению, он одаряет меня гордой улыбкой. — Я просто чертовски впечатлён, любимая.

Не в силах вымолвить ни слова, я лишь издаю сдавленный звук в ответ.

— Ты пока не до конца понимаешь, но хорошо, что начинаешь, — прервав зрительный контакт, он благоговейно обводит языком мой вход, и моя голова запрокидывается назад. — Мы с тобой вместе стали богами. Жизни смертных принадлежат нам, и мы можем забирать их, когда пожелаем.

Его пальцы погружаются в меня и раздвигают плоть, открывая лучший доступ к клитору. Эйнар одаривает его коротким, опасным поцелуем, и я содрогаюсь, по телу пробегает дрожь.

— Я злюсь на тебя только из-за твоей скрытности. Потому что ты продолжаешь отказывать себе и мне в праве быть теми, кто мы есть, когда мы вместе.

Он проводит пальцем по краю моего входа, дразня обещанием проникновения, но не исполняя его. Я стону.

— Нет ничего, что ты могла бы сделать и чего бы я тебе не простил. Но всё же я не из тех мужчин, кто легко прощает, и я не собираюсь прощать тебя, пока ты не станешь умолять меня изо всех сил, — он опускает голову, пока его дыхание не начинает ласкать меня, и я вздрагиваю. — А теперь дай мне услышать, как сильно ты сожалеешь.

И затем его губы и зубы крепко смыкаются вокруг моего набухшего клитора, и я кричу не от боли и не от удовольствия, а от полного, ничем не сдерживаемого самозабвения.

36

ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

Я не знаю, помогла ли мне мстительная щедрость Эйнара или от хандры меня излечила лихорадочная суета последующих недель. Знаю лишь, что мучения, которым я сама себя подвергала, постепенно отступили, словно туча, и, хотя им никогда не суждено рассеяться полностью, они больше надо мной не нависают.

Припасы и всех трудоспособных людей перевозят в Бонифачо из их горных поселений, в том числе из недавно присоединившегося Бокка-ди-Верди, несмотря на споры вокруг смерти Бастьена. Эйнар оказался прав. Рафаэль, вероятно, подозревает, что мальчик умер не своей смертью. Но какой смысл оплакивать то, чего уже не изменить? Единственное разумное решение для него — принять наше предложение о союзе.

Стены укрепляют во всех потенциально уязвимых местах. В скудном слое земли и травы, покрывающем холмистый утёс, на котором стоит цитадель, роют траншеи, а затем устанавливают в них самодельные заострённые деревянные колья. Каждый день большинство мужчин уходят работать на рассвете и возвращаются лишь к ужину, подавляя зевоту и подпирая подбородки усталыми руками. После общей трапезы они часто засыпают прямо за столом.

У таких, как я, не годящихся для тяжёлой работы, тоже дел невпроворот. Нам поручают собирать стеклянные бутылки и компоненты для взрывчатки везде, где удастся их найти. Мы днями ездим по союзным поселениям, призрачным опустевшим городам и деревням, некоторые из которых за месяцы запустения уже начинают разрушаться, уступая место природе. Затем по указаниям Эйнара мы принимаемся делать коктейли Молотова в бывшей ратуше, часами трудясь за изящными длинными столами и складывая результаты работы в пластиковые ящики.

— Жёлтые ящики будете заполнять только особым видом. Для них добавляйте концентрат апельсинового сока, растопленный свиной жир и немного полистирола, — инструктирует нас Эйнар, прогуливаясь между рядами столов. — Эти будут особенно мерзкими, — добавляет он с таким же мерзким блеском в глазах. — По сути, эта небольшая смесь превращается в напалм. Она будет гореть и гореть даже после того, как топливо давно закончится.

— Стоит ли спрашивать, откуда ты всё это знаешь? — недоверчиво качаю я головой, откладывая пустую пивную бутылку и тряпку.

— О, это его специальность. Ну, была. Он тебе не говорил? — Расс вопросительно поднимает медные брови, сидя за соседним столом. — У этого засранца докторская степень по технологии взрывчатых веществ, или как оно там называлось. Верно, дружище? — он вопросительно смотрит на Эйнара.

Три дня назад Расс растянул связки голеностопа, из-за чего его перевели к нам, на работу, похожую на заводскую. Никто не рад этому переводу, и меньше всех — он сам. Он сильнее, чем можно предположить по его среднему телосложению, и остальным мужчинам его очень не хватает. А толстые, неуклюжие пальцы делают его особенно непригодным для любой точной ручной работы. Поэтому сплетни об Эйнаре — его самый существенный вклад в наш примитивный конвейер.