Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 73

Резко развернувшись, я бегу мимо канистр, которые Альберт успел вынести, гадая, уцелеют ли они в огне. Надеюсь, что да. Они ценны, а я уже лишила нас всего, что оставалось в сарае.

Громкий взрыв за спиной подгоняет меня, и я сильнее работаю руками, удлиняя шаг, пока лёгкие не начинает жечь и от напряжения, и от горячего дыма.

Я не останавливаюсь, пока не добираюсь до центра полуострова, где за время моего отсутствия развернулось шумное празднество.

Никем не замеченная, я надрывно блюю в мусорный бак, переполненный мусором, оставшимся ещё с допандемийных времён.

35

СТАНЬ МОИМ ИСКУПЛЕНИЕМ

Несмотря на мой постоянный страх, что правда написана у меня на лице, смерть Альберта списывают исключительно на нелепую случайность. От него мало что осталось, и останки настолько обуглены, что опознать их удаётся лишь путём умозаключений. Раз он пропал и его не было среди тел заражённых, которые мы сожгли на следующий день после взятия Бонифачо, все приходят к логичному выводу, что обугленный труп принадлежит Альберту. Только я знаю это наверняка.

Мы все возвращаемся в Виццавону, чтобы похоронить его останки и тело Лены под безмятежными берёзами Пьер-Кастель. Тёплый воздух пахнет свежевскопанной землёй, печальные деревья шепчутся над нашими головами. Простыня, в которую завёрнут труп Альберта, покрыта бурыми пятнами. Сквозь ткань просачивается сукровица обгоревшей плоти. При виде того, как его опускают в землю, у меня вырывается громкий сдавленный звук.

Эйнар бросает на меня подозрительный взгляд. Первый из многих.

Не проходит ни ночи, чтобы я не проснулась с криком от кошмара. Одежда висит на моём исхудавшем теле — результат полного отсутствия аппетита. Другие мои желания тоже угасают, к досаде и Эйнара, и моей собственной. Даже если сразу после смерти Альберта он не подозревал меня в причастности к ней, то наверняка начал подозревать по мере того, как я разваливаюсь на части, объясняя потерю самообладания туманными и совершенно неправдоподобными причинами. Я знаю, что выяснение отношений приближается, что оно неизбежно, и это знание лишь сильнее толкает меня за грань.

— Так, — наконец произносит однажды Эйнар с безошибочно узнаваемым видом человека, собирающегося с духом, и я понимаю, что страшный момент настал.

Мы лежим, завернувшись в синие шёлковые простыни, в богатом городском доме в Бонифачо, где временно поселились. Здесь есть отдельная барная стойка с разнообразными коктейльными бокалами, мраморный камин и плитка, очень похожая на тот же материал. На каминной полке стоят фотографии пары под пятьдесят, каждый держит на руках ухоженного карликового пуделя. Кожа на лице женщины натянута от ботокса.

— Прости, — говорю я, когда Эйнар откатывается от меня после очередной неудачной попытки близости. — Я просто не могу сосредоточиться на том, что происходит сейчас, — пытаюсь объяснить я, в последний раз стараясь не дать своему поступку разрушить наши отношения. — Наверное, слишком много думаю об орде и о том, что нам предстоит сделать, — лгу я.

— Мне плевать, — Эйнар приподнимается на локте и холодно смотрит на меня поверх кривой переносицы. — Тебе нужно прийти в себя, что бы это ни было.

Он отстраняется и уже собирает одежду с пола. Рывком натягивает брюки, сухожилия и мышцы рук и спины напрягаются под кожей. При более благоприятных обстоятельствах от одного этого зрелища я бы вспыхнула.

— Знаю. Прости.

— Хватит просить прощения! — резко оборачивается он.

Под глазами у него мешки, а челюсть в эти дни словно постоянно сжата. Потеря второго близкого друга за год, должно быть, тяжело ему даётся, как бы он ни старался этого не показывать.

— От твоих извинений никакого толку, разве нет?! Мне не нужны твои извинения, мне нужно, чтобы ты снова стала нормальной!

Его лицо раскраснелось от злости. Я неловко ёрзаю и сглатываю.

— И чего именно ты от меня ждёшь, Рената? Чтобы я притворялся, будто ничего не замечаю? Вёл себя так, словно тебя не терзает нечистая совесть? А?

Гнев искажает его черты, голос становится всё громче. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать подступающие слёзы.

— Мне так…

Его глаза мрачно и угрожающе вспыхивают, и слова застывают у меня на губах.

— Я не люблю секретов, Рен. Не от тебя. И знаешь почему? — он хватает меня за плечи, пальцы впиваются в кожу, оставляя бороздки, а зубы обнажаются в свирепом оскале. — Не потому, что ты делишь со мной постель. Не потому, что ты постоянно вторгаешься в мои мысли, не давая мне ни минуты покоя. И даже не потому, что ты позволила мне обожать тебя словами, поклоняться тебе своим телом и наказывать тебя собственной рукой. А потому, что сантиметр за сантиметром ты пробивалась в самую тёмную часть моего сердца. И вместо того чтобы сбежать от того, что увидела там, ты пригласила меня в своё. И ради этого я скорее позволю нам обоим умереть, чем когда-нибудь отпущу тебя. Всё, чем ты являешься, принадлежит мне, Рен. Абсолютно всё.

По моим щекам катятся слёзы, и я опускаю взгляд, но пальцы Эйнара вплетаются в мои волосы, и он грубо запрокидывает мне голову, заставляя продолжать смотреть на него.

— Когда ты наконец поймёшь? Что бы ты от меня ни скрывала, — он заглядывает в самые глубины моей души, и я больше не могу убеждать себя, что он не знает правды, — что бы ты ни совершила, что бы ни сделала в будущем, это ничего не меняет. Для меня пути назад нет, Рен. Потому что точно так же, как ты принадлежишь мне, я принадлежу тебе. Я не позволю ничему встать между нами, — говорит он, и его голос смягчается, а напряжённые черты лица разглаживаются. — Даже тебе. И как ты вообще посмела попытаться?

Затем он толкает меня на спину и, возвышаясь надо мной, начинает стягивать бледно-голубую простыню с моего обнажённого тела. Солнечный свет падает на нас из высокого окна с видом на море, а волосы Эйнара поблёскивают металлическим блеском, словно корона. Схватив меня за лодыжки, он подтаскивает моё безвольное тело к изножью кровати.

— Я обещал не поднимать на тебя руку в гневе, — протяжно произносит он без малейшего намёка на юмор, — поэтому мне придётся найти другой способ заставить тебя расплатиться за то, что ты со мной делаешь. Ну что, будешь хорошей девочкой и полежишь смирно или мне придётся тебя связать?

— Буду хорошей, — хнычу я, дыхание застревает в горле, а по телу расползается холодное возбуждение.

Он опускается на колени. Просунув руки между моими коленями, он раздвигает мне ноги и наклоняется вперёд. Несмотря на своё обещание, я хнычу и извиваюсь. Его губы грубо касаются моей кожи, и он издаёт мучительный стон, пока неспешная дорожка поцелуев ведёт его всё выше.

С высокого потолка над нашими головами свисает причудливая люстра из искусственного золота. Её украшенные цветочными узорами рожки изящно соединены паутиной, тонкой и мягкой, словно волосы младенца. Я прослеживаю её взглядом, пока хриплый голос Эйнара раздаётся у внутренней стороны моих бёдер:

— Боже, какой восхитительный запах у твоего тела, когда оно жаждет меня, Рен. Даже если бы я захотел тебе отказать, у меня не хватило бы сил сопротивляться.

Затем его зубы задевают самую чувствительную часть моего тела, губы смыкаются вокруг клитора, и он начинает сильно, безжалостно его сосать.

— Гос…

— Нет. Сегодня его здесь нет. Для него это слишком личное.

— Эйнар… — выдыхаю я, когда мощная ледяная дрожь пронзает моё тело.

— Вот так, произноси моё имя, — говорит он, прежде чем снова наброситься на меня с языком, проникая внутрь, словно изголодавшийся мужчина.

Я содрогаюсь, из горла вырывается кошачий вопль, пальцы сжимают простыни, а весь мой мир переворачивается с ног на голову. Но пик наслаждения, за которым я гонюсь, остаётся недостижимым, вечно где-то за углом, за горизонтом, так близко и в то же время так далеко. Сочетание идеального прикосновения и идеального угла остаётся загадкой, которую я не в силах разгадать.