Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 72

В какой-то момент Сирил убивает последнюю фурию — мужчину, запертого в винном погребе и, вероятно, опустошавшего его запасы в последние часы перед обращением.

— Ренни, иди посмотри! — подбежав сзади, Расс обнимает меня за плечи. — Скорее.

Он разворачивает меня к длинному зданию напротив церкви с черепичной крышей, с величественным входом, похожим на ворота. Возможно, ратуша? Подталкивая внутрь, Расс практически втаскивает меня в большую прямоугольную комнату. Эйнар уже там, стоит широкой спиной ко входу. С головы до ног забрызган кровью, в глазах не вполне здравый блеск, а взгляд прикован к разложенному на столах оружию. Винтовки, ружья, револьверы, полуавтоматы, разновидности, названий которых я не знаю. Несколько ящиков боеприпасов — явно несоразмерно мало по сравнению с количеством огнестрельного оружия. А рядом с ними — два ящика гранат.

— Охренеть, — ошеломлённо выдыхаю я, а Расс рядом радостно улюлюкает и возбуждённо колотит меня по спине, затем спешит рассмотреть всё поближе.

Эйнар поворачивается ко мне, губы уже растягиваются в ликующей улыбке.

— Тебе снова придётся оттираться, — замечаю я.

— Оно того стоило, — самодовольно отвечает он, хотя и морщится при мысли об этом.

— Где, мать его, Альберт? — спрашивает Расс. — Он с ума сойдёт, когда это увидит.

— В этом я не сомневаюсь, — киваю я, радуясь этой перспективе куда меньше. — Как? Как они вообще всё это раздобыли? И почему не использовали для чего-то получше, чем грабежи других колоний?

Расс не обращает на меня внимания и выходит из комнаты, ещё раз радостно улюлюкнув. Эйнар пожимает плечами.

— Рад, что не использовали. Потому что теперь с этим поиграю я, — он потирает руки, затем останавливает на мне взгляд, который тут же смягчается. — Как же мне хочется сейчас тебя поцеловать.

— Мне тоже. Жаль, что ты решил окончательно превратиться в психа…

Некоторое время спустя, едва опускаются сумерки, я обнаруживаю, что бесцельно иду к краю маленького полуострова. Брожу между белыми мавзолеями на морском кладбище, надгробия которого зловеще поблёскивают, словно зубы, торчащие из земли, слегка влажные от близости моря. Здесь стоят развалины большого дома, который, возможно, когда-то служил кладбищенской конторой. Сейчас, похоже, у него совсем другое назначение.

Площадка перед ним заставлена множеством канистр с бензином армейского зелёного цвета, дверь открыта. Я осторожно вхожу, держа лук наготове. В нос бьёт резкий запах топлива. Замираю, едва увидев, кто внутри. Альберт, окружённый десятком с лишним канистр. В животе неприятно обрывается по причине, которую я не могу толком определить.

— Ренни! — улыбается он мне, и ничего не подозревая, смотрит в лицо. — Этого нам хватит навечно, — он разводит руками, указывая на обилие нашей добычи. — Беру назад всё, что говорил. План был гениальный. Не верится, что всё прошло без сучка без задоринки.

Во мне закипает гнев. Как он вообще может такое говорить? Как может даже не вспомнить о Лене, холодной и бледной от смерти, завёрнутой в простыню и спрятанной в кемпинге? Но таков Альберт. Настолько умело отделяет одно от другого, что совершенно перестаёт замечать очевидное и часто противоречит сам себе.

Я ничего не говорю, только киваю, парализованная ужасом, в котором отказываюсь разбираться.

— Поможешь мне вынести несколько или они для тебя слишком тяжёлые? — спрашивает он, оценивающе оглядывая меня. — Вообще-то, наверное, слишком. Не утруждайся. Всё время забываю, какая ты маленькая.

Слово «маленькая» он произносит со своим характерным твёрдым, округлым звучанием и добродушно улыбается мне, словно находит меня милой и трогательной, как котёнка. В его взгляде нет ничего сексуального, ни малейшего намёка на агрессию, и впервые мне очень хочется, чтобы было.

Мой ужас расцветает, словно морозный узор на оконном стекле. Хрупкий, хаотичный, прекрасный в своей способности заслонить мне ясный вид.

— Альберт… — хрипло произношу я.

— Что? Что такое? — он останавливается, чтобы поставить канистру, которую только что поднял.

Поворачивается ко мне, не оставив без внимания настойчивость в моём голосе.

Мысленным взором я вижу его лук, прислонённый снаружи к стене. Альберт безоружен. И всё же я никогда не знала настоящего страха до того мгновения, когда поднимаю собственное оружие и целюсь в него.

— Что ты делаешь? — недоверчиво выдыхает он, и даже в полумраке сарая я вижу, как кровь отливает от его лица, пока оно не становится белым, словно полированный камень надгробий снаружи.

Я смотрю прямо на него, но в ответ на меня глядит лицо Моники. Нежное юное лицо Моники, покрытое синяками от его рук, передний зуб сломан пополам, соль собственных слёз жжёт её раны.

— Думаю, ты уже знаешь ответ, — шепчу я, сердце с силой колотится о рёбра.

— Ты не можешь!

— Почему нет? — от прилива кипящей крови давление в шее и голове нарастает. — При таких обстоятельствах почему я не могу? — повторяю я слова, прозвучавшие словно целую жизнь назад на далёкой равнине.

— Тебя за это линчуют! Ты расколешь колонию! Развяжешь войну!

Краска возвращается на его лицо, лоб блестит. Уже одно это делает всё гораздо проще.

— Только если кто-нибудь узнает, что это сделала я, — замечаю я, и в голос прокрадывается твёрдость.

Альберт слышит это, и его дыхание становится громче и поверхностнее.

— Как думаешь, кого первым обвинят, когда найдут меня застреленным? — его голос дрожит, глаза в панике мечутся по сторонам.

— Тебя не найдут застреленным.

Должно быть, мой взгляд невольно скользит к канистрам, потому что Альберт тоже смотрит на них и скулит, пошатываясь, словно ноги вот-вот подкосятся. По его ноге стекает жидкость, собираясь жёлтой лужей вокруг левого ботинка. Я изо всех сил стараюсь не замечать резкого запаха аммиака.

— Ренни, не надо, — умоляет он, его жёсткий акцент звучит сильнее обычного. — Ты не хочешь этого делать. Я больше не буду так строг с Моникой. Позволю ей жить отдельно. Ну же, ты не такой человек.

Его лицо превращается в мокрую, смятую маску.

— О, именно такой, Альберт. Ты сам так сказал, помнишь? Назвал меня психопаткой. На этот раз ты не ошибся.

И вот он появляется — как раз когда я начинаю думать, что не смогу довести дело до конца. Разъярённый Альберт, тот самый, с яйцеобразным лицом, красным, как задница павиана. И тогда я понимаю, что мы достигли точки невозврата.

— Сука! После всего, что я от тебя терпел, после всех твоих выходок, которые прощал… — ревёт он и вскидывает сжатые в кулаки руки.

Не позволяя себе колебаться больше ни мгновения, я выпускаю стрелу.

Альберт рушится на пол, дёргается несколько долгих секунд, затем замирает. Я дышу прерывисто, сердце бешено колотится от паники, но я не смею потратить ни секунды на то, чтобы успокоиться. Каждая минута здесь — ещё одна минута, в течение которой меня могут застать. А этого допустить никак нельзя. Не из страха перед последствиями для себя. Никогда не поэтому. А потому, что, если меня поймают, Эйнар узнает, что я сделала.

Твёрдо убеждая себя не блевать, подхожу к телу Альберта и вытаскиваю стрелу из глазницы, снимаю с наконечника глаз и возвращаю стрелу в колчан.

На полу лежит тряпка, уже сильно пахнущая бензином, и я кладу её в карман. Обыскиваю карманы Альберта в поисках пачки сигарет, которую, как я знаю, он всегда носит с собой, и достаю зажигалку.

Затем открываю одну из канистр и с усилием поднимаю её. Альберт был прав. Она слишком тяжёлая для меня. Я поливаю бензином тело, а затем всё вокруг него. Выхожу наружу, оставив дверь открытой и по пути продолжая лить бензин на землю. Бросаю пустую канистру обратно внутрь. Подхватываю обломок дерева от обрушившейся крыши, обматываю пропитанной тряпкой и поджигаю. Она мгновенно вспыхивает с гулом, и я опускаю её на землю, на оставленную мной горючую дорожку. Та загорается, и пламя устремляется внутрь.