Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 70

Когда Эйнар приближается к нему, покрытая коркой губа Бастьена кривится в рычании, а голодные глаза едва не вылезают из орбит. Он яростно дёргается из стороны в сторону в своих цепях, словно человек, привязанный над жаровней.

— Ох, блядь, — вздыхает Эйнар.

Затем, без всякого предупреждения, он с силой бьёт мальчика по лицу тыльной стороной ладони. Штукатурка хрустит, трескается паутиной и осыпается, когда голова Бастьена ударяется о стену.

— Эйнар! — ахнув, восклицаю я, хотя только что думала, что меня уже ничем не шокировать. — Это бесполезно, они не чувствуют боли!

— О, это было для меня, а не для него, — непринуждённо отвечает Эйнар.

— Вообще-то мы не уверены, действительно ли они совсем не чувствуют боли или просто не способны нормально на неё реагировать. На днях у нас с Кевом состоялась увлекательнейшая дискуссия на эту тему, и… сейчас ведь всем на это плевать, правда?

Брови Дэйва, словно пушистые гусеницы, взлетают высоко на лоб.

Я качаю головой в ответ, но не без извиняющейся улыбки.

В следующие несколько минут мы слышим лишь тихое журчание крови, вытекающей из вскрытой вены на локтевом сгибе Бастьена. Эйнар умело собирает рубиновую жидкость в пробирки и затем туго перевязывает рану тряпкой.

— Так, — он выпрямляется, наполнив три ампулы. — Теперь самое сложное. Сейчас мне понадобится твоя помощь, Лена. Возьми перчатки и пробирку.

Она выполняет его просьбу. Эйнар усаживает Бастьена обратно и с совершенно невозмутимым видом сжимает тонкую шею ребёнка. Маленькое лицо становится бордово-красным, а глаза кажутся огромными и ослепительно белыми. Я прикрываю рот рукой, но не успеваю сдержать потрясённый вздох.

Туго натянутая ткань рубашки Эйнара слегка ослабевает, когда он поворачивается ко мне, и на его лице вина смешивается с весельем, словно он хочет сказать: «Да брось, я ведь делал с тобой то же самое, а тебя я вообще-то люблю…»

Некоторые зрители неторопливо уходят, больше не в силах выносить эти отвратительные влажные звуки.

Бастьен высовывает напряжённый багровый язык, и вскоре по нему начинает стекать непрерывная струйка густой, тягучей слюны.

— Возьми склянку и собирай её, Лена, — механически приказывает Эйнар, не сводя глаз с мальчика.

Не в силах смотреть на ребёнка, не испытывая физической тошноты, я вместо этого сосредотачиваюсь на Эйнаре. От напряжения он раскраснелся, а на виске темнеет и пульсирует вена, угрожая лопнуть. Мышцы его рук и широких плеч напряжены до предела, вздуваются, словно поднимающееся тесто, а вены выпирают наружу. Я прикусываю нижнюю губу.

Когда Лена наполняет две пробирки и собирает немного прозрачной жидкости ещё и в бутылку с виски, встряхивая её, чтобы смешать с медового цвета спиртным, Эйнар наконец отпускает мальчика. Затем Лена скрывается из виду вместе с пробирками за дверью, ведущей в бывшую кухню. Немного погодя мы слышим, как она что-то открывает и закрывает, судя по характерному чмокающему звуку, предположительно холодильник. Затем она появляется снова, выглядя крайне неуютно и слегка позеленев лицом.

— А на кой ты в холодильник полезла? — озадаченно спрашивает Расс.

— Ну, если тебе так интересно, я натёрла свои интимные места какой-то гнилой… чем бы это ни было… дрянью. Чтобы они обязательно позволили мне помыться, прежде чем… ну, прежде чем сунуть свои причиндалы туда, где сейчас полно этих чёртовых пробирок. Мне ведь сначала нужно куда-нибудь их перепрятать, верно?

Я стону, чувствуя, как внутренности скручиваются в узел.

— Очень умно, — одобрительно говорит ей Эйнар, и на его лице не отражается ни тени ужаса.

— Ох, ёбаный пиздец, — произносит Расс, выглядя таким же тошнотворно-бледным, какой Лена была, когда вернулась в комнату. — Как же я жалею, что спросил.

— Я ухожу, — отрывисто объявляет Лена. — Нельзя терять ни минуты. Используйте это по максимуму, ладно? — она пристально смотрит на Эйнара, и тот торжественно кивает.

— Даю тебе слово.

Она коротко кивает и с решительным выражением лица выходит за дверь, ни на кого не глядя.

Немного погодя Эйнар оглядывает комнату, оценивая оставшихся. Расса, Альберта, Дэйва, Микки, Сирила и меня. Мне не нравится выражение мрачного удовлетворения, расцветающее на его лице.

— Ну что ж, — зловеще произносит он, — а теперь перейдём к весёлой части вечера.

Двумя широкими шагами он достигает отвратительного оранжевого дивана у входа в ресторан. Когда его пальцы впиваются в пушистую розовую подушку, из неё поднимается облако пыли. По моему позвоночнику пробегает холодок.

— Вы все это видели, — говорит нам Эйнар. — Мальчик заснул и больше не проснулся. Вероятно, от недоедания.

Повернувшись к нам спиной, он прижимает подушку к лицу Бастьена и крепко удерживает её на месте, другой рукой вдавливая затылок каннибала в грязную ткань. Мне отчаянно хочется, чтобы кто-нибудь остановил это тошнотворное зрелище, но никто не двигается с места.

— Нельзя допускать исключений из хороших, важных правил, — говорит Эйнар, сидя на корточках спиной к нам и слегка задыхаясь от напряжения. — Потому что исключения имеют свойство подрывать сами правила.

Некоторые из нас переминаются с ноги на ногу, нехотя признавая неприятную логику, стоящую за его словами.

— Возможно, на это тяжело смотреть, — кряхтит Эйнар. — Но это милосердие. Никто не должен страдать, живя подобной жизнью. Убийство отвратительно, но зачастую сама смерть таковой не является.

Маленький свёрток, опутанный верёвками, почти не сопротивляется. Вскоре он безвольно обмякает у стены и затихает.

То, что следует за уходом Лены, без сомнения, становится самым трудным этапом всего плана. Ожидание.

Джош согласился наблюдать за Бонифачо с вершины поросшего лесом холма, расположенного между нами и крепостью. Примерно через час после ухода Лены он сообщает нам, что трое здоровенных мужчин впустили её через ворота, но прежде каждый из них сделал глоток из принесённой ею бутылки. По словам Джоша, они, похоже, обрадовались её появлению и не обращались с ней грубо. По крайней мере, до того, как за ними закрылись ворота.

Затем целых три дня не поступает вообще никаких новостей. Судя по всему, единственное, что происходит за это время, — двое мужчин выходят ненадолго прогуляться по соседней яхтенной гавани. В остальном ворота остаются закрытыми, и нам остаётся лишь гадать, что происходит за ними.

На четвёртый день Джош наконец сообщает о переменах.

— Я слышал выстрелы, — говорит он за ужином, и в его карих глазах поблёскивает нервное возбуждение. — И никакого дыма, а значит, нет огня и никто не готовит еду. Там определённо что-то происходит.

Обычно Джош покидает лагерь на рассвете, прихватив бинокль Жан-Люка и немного еды, и возвращается только на закате. Поэтому, когда на седьмой день он прибегает обратно в полдень, становится ясно, что произошло нечто важное.

Я лежу на спине в траве и читаю. Закладываю страницу и выпрямляюсь, затаив дыхание. Эйнар поднимается со стула, отложив книгу, но, как мне известно, он лишь притворялся читающим. Ему требуется всего доля секунды, чтобы придать лицу выражение непоколебимой уверенности, которое он всегда носит словно маску, и моё сердце слегка сжимается от той силы тревоги, что на мгновение вспыхивает в его глазах.

— Лена, Эмма и ещё какая-то женщина только что выбежали из главных ворот и направляются сюда, — задыхаясь, сообщает Джош. — Но на крепостной стене был каннибал, и он спрыгнул вниз, чтобы погнаться за ними. Он ранен и хромает, но, судя по всему, Эмма тоже.

Быстрее, чем успевает ударить сердце, Эйнар исчезает за воротами лагеря, шагая широко и решительно, с охотничьим ножом на поясе, но без какого-либо другого оружия. Схватив свой лук из нашей палатки, я бросаюсь за ним, как и сам Джош, Дэйв, Расс, Альберт, Микки, Сирил и остальные, кто оказался поблизости и услышал новости.