Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 69
Я мгновенно сжимаюсь вокруг него, и блаженство, острое, словно нож, пронзает мои нервные окончания. Мне кажется, будто мои вены растворились и горячая кровь свободно, беспрепятственно разливается по всему телу. Я содрогаюсь, поднимаясь всё выше и выше на волнах экстаза. Полностью отдаваясь восторгу от воплощения в жизнь самой тёмной из моих фантазий. Той невысказанной фантазии, в которой я не осмеливалась признаться даже самой себе. Но той, что владела мной с самого первого мгновения, когда я увидела Эйнара на той далёкой равнине, где он с неистовой яростью исполнял свой соблазнительный танец смерти. Словно птица, вырывающаяся из неволи, сдержанный, пронзительный крик сопровождает мой оргазм.
— Видишь, — протягивает Эйнар, и я улавливаю в его голосе нотку удовлетворения оттого, что он так быстро довёл меня до оргазма. — Тебе нравится, когда тебя трахают, вдавливая в землю, как одноразовую игрушку, правда?
— Нет. Остановись, — хриплю я не потому, что действительно хочу, чтобы он остановился, а потому, что желаю исполнить его желание, дать ему моё сопротивление, чтобы он мог его сломить.
— Как пожелаешь, — рычит он, едва скрывая предвкушение наслаждения в голосе, но, к удивлению, выходит из меня. — Только тебе это не понравится.
Он переворачивает меня и с такой силой швыряет обратно на землю, что я едва успеваю прикрыть лицо руками, всё ещё запутанными в футболке. Эйнар хватает меня за талию, рывком заставляя встать на колени. Его намерение становится мне понятно, когда он оттягивает мои бёдра ещё дальше назад, пока задняя поверхность бёдер почти не касается лодыжек.
— Нет, мать твою! — кричу уже совершенно искренне, услышав, как он сплёвывает на ладонь. — Только не туда!
Я хочу отползти прочь, но он хватает меня за волосы у самых корней и вдавливает лицом в грязь и хвою, не позволяя сдвинуться с места. Позади меня раздаются влажные, хлюпающие звуки, когда он сначала размазывает слюну по себе, а затем по той части моего тела, которую я совершенно точно не желаю считать входом, но вынуждена признать, что её можно использовать именно так, если моё мнение по этому поводу не принимается во внимание.
— Я ведь говорил, что заставлю тебя истекать кровью, разве нет? Но не сказал как, — жёстко замечает Эйнар.
Я крепко зажмуриваюсь и жалобно хнычу, потому что по своему скудному опыту знаю, что будет больно, особенно учитывая его размеры и полное отсутствие подготовки.
Он прижимает головку своего твёрдого члена к тесному, сопротивляющемуся отверстию, дразня его и предоставляя мне возможность подать сигнал остановиться, если я того пожелаю.
Но я этого не делаю. Если мои страдания — то, чего он хочет, значит, он их получит, и что-то в этой мысли возбуждает меня, несмотря на неприятные перспективы того, что вот-вот произойдёт.
Он врывается в меня, ничуть не сдерживаясь, а затем снова выходит, и я едва не теряю сознание от обжигающей агонии, которую он оставляет после себя. Его рука отпускает мои волосы и, отодвинув мешающую футболку, смыкается вокруг горла, заглушая мои крики.
— Вот так, — монотонно тянет он, удерживая мои бёдра на месте за складку кожи и плоти, которая отчаянно сопротивляется натяжению. — Дай мне услышать, насколько тебе больно.
И я действительно даю ему это услышать с каждым толчком, насколько вообще могу, отчаянно пытаясь дышать сквозь хватку его пальцев.
Я испытываю невыносимые мучения, пока он растягивает меня так, как моё тело не предназначено растягиваться, и ни одна его часть не получает от происходящего физического удовольствия. Но на другом уровне я упиваюсь его властью надо мной, пока он присваивает мою боль. Как и осознанием того, что мои мучения не случайны и не бессмысленны, что они определяются и контролируются им, а значит, мне не нужно беспокоиться о том, как их прекратить. Всё, что мне остаётся, — это… принять их. Добровольно и с чувством, близким к облегчению.
Вероятно, понимая, что каждым своим толчком причиняет мне мучения, Эйнар долго не затягивает. С почти умоляющим стоном он начинает пульсировать и содрогаться внутри, и я слышу, как его голос срывается, словно у человека одновременно погибшего и спасённого. Когда он выходит из меня, вслед за ним тянется тонкая струйка горячей жидкости, и я не могу понять, только ли это его сперма или он действительно заставил меня истекать кровью, как и угрожал. В любом случае жидкости немного, и меня это не беспокоит.
Как только он отпускает меня, я обессиленно падаю на землю и переворачиваюсь на спину, тяжело дыша. Его пальцы касаются моего лица, когда он стягивает с него ткань.
— Боже, Рен, ты в порядке?
Его лицо появляется надо мной в обрамлении ниспадающих прядей пепельных и золотистых волос. Он обеспокоенно вглядывается в меня поверх слегка искривлённого носа. На его плечах лежит груз вины, а глаза полны мольбы.
Он баюкает меня в объятиях, словно хрупкую птичку, пока я заново учусь дышать полной грудью. Что бы ни вытекало из меня, оно обжигает кожу моих бёдер. Обвив его плечи ослабевшими руками, я прижимаюсь к его груди, чувствуя себя в его объятиях меньше, чем когда-либо прежде.
— Я ведь была права, — выдыхаю я, но в моём дрожащем голосе нет ни тени упрёка. — Ты настоящий зверь.
— Клянусь, за сегодняшний день я буду поклоняться земле, по которой ты ходишь… — обещает он, взволнованный и серьёзный, и склоняет голову, осторожно целуя меня в лоб.
— Как будто ты и так этого не делаешь.
— Тут ты меня подловила, — отвечает на мою улыбку Эйнар, но его плечи напряжённо сгорблены.
— Ты боишься, что зашёл слишком далеко? Или что захочешь зайти ещё дальше? — спрашиваю, выпрямляясь, чтобы посмотреть ему прямо в лицо. — Боишься, что однажды потребуешь от меня слишком многого? Не бойся, потому что это невозможно.
Когда я придвигаюсь к нему вплотную, наши лица разделяют всего несколько сантиметров, и я не свожу с него глаз.
— Хочешь причинять мне боль? Я буду истекать кровью ради тебя и считать это не чем иным, как привилегией. Хочешь пометить меня? Я буду носить твоё клеймо как знак почёта. Хочешь, чтобы я исполняла каждое твоё желание и повиновалась каждому твоему приказу? На это я могу ответить лишь одно: да, господин.
Наконец я вижу, как в ледяных омутах его глаз вспыхивает понимание, и складки на его лице разглаживаются, уступая место заострившимся чертам, отражающим осознание, столь же глубокое, сколь и мрачное.
— Пока мы вместе, тебе больше никогда не придётся бояться самого себя. Ты не можешь взять у меня слишком много. Ты вообще ничего не можешь у меня отнять. Ведь нет ничего, чего бы я не отдала тебе добровольно.
33
ТРОЯНСКИЙ КОНЬ
Когда солнце начинает всерьёз клониться к закату, вокруг Эйнара и Бастьена в бывшем ресторане с полом в шахматную клетку собирается круг взвинченных зрителей. Я едва держусь на ногах и покачиваюсь от усталости, всё тело покрыто синяками и ноет от боли.
В следующий раз будь осторожнее со своими желаниями, — думаю я, но не с сожалением, а скорее с растерянной опустошённостью, какую обычно испытываешь в первую ночь, проведённую в одиночестве в чужой стране.
— Так, народ, отойдите на несколько шагов, пожалуйста, — бодро произносит Эйнар, театрально раскинув руки. — Подальше от зоны брызг.
Он поворачивается к мальчишке-фурии, выставив перед собой охотничий нож. При виде этого в моей голове роится множество возможностей, ни одна из которых не могла бы прийти в голову окружающим. Освободившись от произвольно навязанных самой себе ограничений, я представляю, как пересекаю бесчисленные другие границы, которые до сих пор казались непреодолимыми. Иными словами, задаюсь вопросом, каково это — ощущать угрозу холодной, твёрдой стали у нежной кожи внутренней стороны бёдер, и вздрагиваю, когда нервы прямо под кожей переплетаются и содрогаются, словно щупальца медузы.