Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 6
— Не знаю, — вздыхает он. — Я просто не знаю, что делать. Прости, Рената.
Мы больше не говорим об этом до самого Чинкве-Терре. Времени на долгую остановку у нас нет, поэтому мы задерживаемся там лишь затем, чтобы сфотографировать яркие разноцветные дома, примостившиеся на скале над морем. Когда мы едем дальше, Петр поднимает эту тему так же внезапно, как и прежде.
— Я правда не знаю, что тут делать. Я не смогу жить ни с одним из доступных мне вариантов. Просто нет приемлемого выхода…
— Я понимаю.
— Правда?
— Поверь мне, — я устремляю взгляд на извилистую дорогу.
Чинкве-Терре состоит из пяти деревушек. Когда мы проезжаем через тесный, красочный центр одной из них, на раскалённом асфальте виднеется огромная тёмно-красная лужа. Она пугающе похожа на кровь, и я стараюсь отогнать мысли о том, что здесь могло случиться.
— Я тоже понятия не имею, как с этим жить, — продолжаю, чувствуя лёгкую тошноту.
Петр ненадолго отрывает взгляд от дороги и недоумённо смотрит на меня.
— С моим-то детством я всегда хотела нормальную семью. Ну знаешь, такую, где у всех детей один отец. И где они знают, кто он, а не вечно гадают. Я хотела, чтобы у них был и настоящий дом, а не просто место, где живёшь от силы несколько месяцев. Я хотела быть полной противоположностью своей матери… — я презрительно усмехаюсь, произнося это слово как оскорбление. — И, видимо, стала. Она беременела от любого мужика, который хотя бы на неё посмотрел.
Петр сдерживает смешок.
— Господи, а ведь правда, да? Во сколько она родила самого младшего?
Наша дорога наконец уходит от побережья и поднимается в гору серпантином, вдоль которого растут кипарисы.
— В сорок шесть, — отвечаю я довольно мрачно.
— Охренеть.
Мы въезжаем в тоннель. В сгущающейся темноте я не вижу лица Петра, но слышу улыбку в его голосе.
— Я хочу сказать, что вся моя личность строилась вокруг материнства и заботы о будущей семье. Без этого я больше не знаю, кто я. Всё, что я когда-либо делала, было подготовкой к роли, которой у меня, скорее всего, никогда не будет.
Мы выезжаем из тоннеля, и солнечный свет снова заливает салон машины. Мы въезжаем в зелёные долины среди холмов Тосканы в молчании, каждый погружённый в свои мысли.
Мы приезжаем во Флоренцию во власти меланхолии, но невозможно посетить этот город и не поддаться фантазии, в которой ты — римский аристократ. Это впечатление портит лишь поразительное количество полицейских в тёмной форме, патрулирующих все главные площади и улицы.
Однако улицы полны не только вооружённых сил, но и истории и искусства, и мы наслаждаемся пиццей на тонком тесте, вкус которой взрывается во рту, пока наши глаза любуются безупречно круглым куполом собора Санта-Мария-дель-Фьоре6. Город кажется настоящей колыбелью цивилизации. В таком месте время словно становится физическим измерением, позволяя нам наблюдать за развитием нашего общества сквозь века. С одной стороны, это заставляет чувствовать себя меньше, а с другой — неотъемлемой частью чего-то грандиозного. Я ещё не знаю, насколько важным станет это чувство в ближайшие недели, месяцы и годы. Осознание необъятности наследия человечества, его хрупкости и незаменимой роли каждого из нас в нём.
Следующая в нашем маршруте — Пиза. И роковая ночь, которая станет известна как Вспышка, тот самый миг в истории, который превратит неуклонный подъём нашей цивилизации в падение, способное сломать ей шею.
3
ВИЗГ СИРЕН
Только что перевалило за полночь. Затейливая прикроватная лампа в форме миниатюрной яблони с лампочками вместо плодов — единственный источник света в нашем гостиничном номере. Каждый раз, когда я переворачиваю страницу книги, моя огромная тень движется по гобелену с изображением диких растений. Тень Петра неподвижна, как и он сам, если не считать едва заметных движений большого пальца по экрану мобильного телефона.
Я пребываю в скверном настроении из-за надетого на мне откровенного красного пеньюара с чёрным кружевом. Вернее, из-за демонстративного отсутствия у Петра интереса к нему. С того неудачного вечера дома мы больше не пытались заняться сексом, и я очень надеялась, что выбранный мною ночной наряд воодушевит моего партнёра. Вместо этого он упорно делает вид, что ничего не заметил.
В тихой, спокойной комнате дыхание Петра звучит громко, при каждом вдохе у него в глубине носа что-то хрипит и свистит.
Я размышляю, как лучше поступить. Снова смириться с одиночеством на всю ночь или осмелиться попытаться привлечь его внимание более прямолинейно? Внезапно тени на безумном гобелене приходят в движение, когда снаружи врываются вспышки красного света. Долю секунды спустя я понимаю, что больше не слышу назойливого дыхания Петра, потому что, кажется, со всех сторон воют сирены.
Затем по улицам разносится объявление, сначала на итальянском, потом на английском. Его зачитывает мужской голос с сильным акцентом, едва различимый из-за свиста микрофона.
— Внимание. Внимание. В связи со вспышкой неустановленного вируса в городе вводится полный карантин. Всем необходимо оставаться в своих домах или местах проживания до дальнейших распоряжений.
— Продукты питания и предметы первой необходимости будут ежедневно доставляться военнослужащими начиная с сегодняшнего дня. Через них также можно организовать доставку медикаментов. Оставайтесь внутри и ждите доставки. Ни при каких обстоятельствах не покидайте помещения.
— Тем, кому необходимо передвигаться по городу для ухода за другим человеком, следует заполнить форму S767 и получить военное сопровождение.
— Туристы, проживающие в арендованном жилье, должны оставаться там. Снабжение будет организовано для них так же, как и для местных жителей.
— Движение всех поездов, автобусов, авиарейсов — всего транспорта — приостановлено. Все дороги перекрыты.
— Оставайтесь дома или по месту проживания. Нарушение правил карантина повлечёт за собой арест.
— Если вы чувствуете недомогание, у вас жар или любые другие симптомы, сообщите об этом военнослужащим при доставке припасов или свяжитесь…
Объявление заканчивается номером телефона.
Ошеломлённые, мы с Петром несколько мгновений смотрим друг на друга, пока объявление повторяется на итальянском. Красный свет сирен продолжает вспыхивать, ритмично, словно сердцебиение.
— Какого хрена? — Петр откладывает телефон. — Это шутка, да? Блядь. Не может быть, чтобы это было всерьёз.
В ответ я лишь пожимаю плечами.
Я отмечаю закладкой место, на котором остановилась, и откладываю роман.
— Как ты можешь быть такой спокойной?! Нам нужно спуститься и выяснить, что вообще происходит! — голос Петра срывается от напряжения.
Он бросает мне халат и бюстгальтер.
— Одевайся, — просто приказывает он.
— Ладно.
Проигнорировав бюстгальтер, я надеваю халат как раз в тот момент, когда объявление снова начинают повторять на английском. Если уж я могу смириться с тем, что меня выгоняют из номера посреди ночи, то и Петр может смириться с моей «неприличной» грудью — именно так он её называет всякий раз, когда я не стягиваю и не прикрываю её должным образом. Впрочем, на этот раз я сомневаюсь, что он вообще заметит мой маленький бунт.
Холл нашего небольшого отеля типа «bed and breakfast», оформленный в лососёвых и кремовых тонах, ярко освещён, несмотря на поздний час, и трещит по швам от шумящих людей. Я не люблю толпы, и мне приходится усилием воли подавить желание развернуться и вернуться наверх. Петр выше большинства присутствующих, поэтому ему удаётся довольно успешно пробиваться сквозь толпу, а я с благодарностью следую за ним по ненадолго освобождающемуся проходу. Его ладонь крепко сжимает мою и скользит от пота.