Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 68

Резко обернувшись, я обнаруживаю, что Эйнар пошёл за мной к выходу, лицо у него порозовело, на виске пульсирует жилка.

— Уже ухожу, ясно? Оставь меня в покое. Ай! — жалобно вскрикиваю, когда он хватает меня за руку, хотя его хватка недостаточно сильна, чтобы причинить настоящую боль.

Я вижу, как Джош бросает неодобрительный взгляд на спину Эйнара.

— Я тебя спрашиваю, и ты ответишь, прежде чем куда-либо идти!

— Мой ответ: я думала, что могу помочь, — искренняя ошибка из лучших побуждений, ты… грёбаный… хамоватый… скотина!

Рывком вырвавшись из его хватки, я наконец вылетаю наружу.

Примерно час спустя солнце низко висит над горизонтом, окрашенное в оранжевый цвет. Я возвращаюсь в лагерь из укромного местечка, где справила свои более интимные нужды, когда Эйнар возникает словно из ниоткуда и налетает на меня, крепко обнимая, даже не замедляя шага. Его руки пробираются под мой топ и скользят вверх-вниз по обнажённой спине, прежде чем одна из них забирается мне в штаны, а пальцы с яростью захватчика устремляются к моей промежности. Его прерывистое дыхание раздаётся у самого моего уха.

— Нет, прекрати! Я на тебя злюсь!

Пытаться оттолкнуть его всё равно что пытаться затолкать автомобиль вверх по крутому склону.

— Эйнар, нет! Что ты делаешь? Нет!

Он впивается пальцами в мои волосы, расплетая косу, и у меня перехватывает дыхание. Он сдёргивает с моей спины лук и колчан. Затем перекидывает меня через плечо и уносит ещё дальше, в укромное местечко среди деревьев.

— Я закричу! — предупреждаю, подпрыгивая вверх-вниз у него на плече, пока его ключица болезненно впивается мне в бедро.

— Нет, не закричишь, — шлёпает он меня по заднице, и жестокость удара обжигает туго натянувшуюся кожу.

Опуская на землю, он прижимает меня к дереву и рывком стаскивает брюки, даже не потрудившись их расстегнуть. Снимает их с меня вместе с обувью. Грудь болезненно сжимается, и из-за бешеного стука сердца я почти ничего не слышу.

— Эйнар, остановись! Пожалуйста! Ты же не можешь всерьёз считать, что это разумная расплата за то, что произошло ранее.

Он расстёгивает ремень, и я вздрагиваю от этого звука. Он прижимается ко мне, и кора дерева натирает мне спину до саднящей боли. Я сопротивляюсь изо всех сил, хотя сделать могу совсем немного. Под тяжестью его тела я не способна сдвинуться ни на сантиметр, как бы сильно ни напрягала мышцы. Уже задыхаясь и совершенно выбившись из сил, я замечаю, что он становится абсолютно неподвижным и пронзает меня напряжённым, ледяным взглядом. Словно замерев, я перестаю сопротивляться и обмякаю, как тряпичная кукла.

— Разумеется, нет. Ты не сделала ничего плохого. Но ты мне нужна. Дай мне свой страх. Дай мне своё сопротивление, чтобы я мог тебя одолеть. Дай мне своё полное поражение.

Я слабо хнычу, но даже в этот момент мои бёдра уже тянутся навстречу его бёдрам, бунтуя против здравого смысла и осознавая происходящее раньше меня самой.

— Ты можешь сказать «нет», — заверяет меня Эйнар, — но если не скажешь, я хочу, чтобы ты немедленно забыла, что у тебя вообще когда-либо был такой выбор. Я хочу трахать тебя так, словно ты не имеешь права голоса. И хочу слышать, как ты умоляешь меня, только для того, чтобы отказывать тебе. Я хочу, чтобы ты полностью мне подчинилась.

Моё дыхание успевает замедлиться, лишь чтобы снова участиться, становясь поверхностным, словно летняя лужица. Я бы не осмелилась дать согласие, даже если бы он позволил мне это сделать. Но и заставить себя сказать «нет» я не могу, опьянённая любопытством и желанием дать ему то, чего никто другой дать не способен.

Хотя моя нижняя губа дрожит, я выдерживаю его взгляд.

Убедившись в моём молчаливом согласии, он кивает.

— Трижды постучи по земле, если тебе понадобится, чтобы я остановился.

Несмотря на нарастающее беспокойство, значительная часть меня испытывает восторг и нетерпение, словно ребёнок рождественским утром. Он собирается показать мне свою скрытую сторону — и заодно открыть то, чего я ещё не знаю о себе. Тьму, которую до сих пор не доверял мне, необузданную и ничем не сдерживаемую. Меня переполняет гордость оттого, что наконец он считает меня готовой к любой буре, которая всё это время назревала внутри него.

Я лихорадочно соображаю, что сказать, когда Эйнар делает шаг назад, освобождая моё тело от давления на чёртово дерево.

— Беги! — хрипит он с жестокими нотками в голосе, когда я спотыкаюсь.

Мне не нужно повторять дважды, и я бросаюсь бежать, судорожно размахивая руками совершенно невпопад с неуверенными, заплетающимися шагами. Я мчусь между деревьями, в панике совершенно утратив координацию, спотыкаясь о корни и с силой ударяясь плечами о стволы. Хвоя и сосновые шишки болезненно впиваются в мои босые ступни. Эйнар, должно быть, наслаждается зрелищем того, как я бездумно мечусь зигзагами, спутанные волосы развеваются за спиной, словно плащ, а голые ягодицы подпрыгивают вверх-вниз. Слишком скоро позади меня раздаются ожидаемые тяжёлые, размашистые шаги, и с каждым отчаянным ударом моего сердца расстояние между нами сокращается.

Железная хватка сдавливает мне живот, когда меня резко вздёргивают вверх и в сторону, прежде чем снова опустить на землю. Я отчаянно размахиваю руками, нанося удары по пустому воздуху, пока резкая боль не обжигает моё лицо.

Эйнар даёт мне пощёчину. Не слишком сильную, ровно настолько, чтобы ошеломить. В то же мгновение меня пронзает вспышка возбуждения.

Я спотыкаюсь, обожжённую ударом щёку покалывает, словно тысячами иголок, а в ушах звенит. На мгновение приподняв меня за ткань футболки, которая отчаянно трещит от натяжения, он валит меня на землю, выбивая воздух из лёгких.

Он лишает меня голоса. Я не могу кричать.

— Нет, — беззвучно выдыхаю я.

— Вот так, будь моей хорошей ёбаной шлюхой и заткнись.

Оседлав меня, Эйнар снова даёт мне пощёчину, на этот раз другой рукой. Снова тысячи иголок впиваются в кожу. Сердце болезненно колотится о рёбра, обезумев от страха, и всё же ниже, между ног, я ощущаю столь же мучительную пульсацию необузданной похоти.

Он натягивает мой тесный эластичный топ на поднятые руки, закрывая мне глаза. Из моего горла вырывается сдавленный, звериный стон.

Едва мне удаётся восстановить дыхание, как его предплечье прижимается к моим поднятым рукам и шее. Из-за сдавленных дыхательных путей давление в голове нарастает, и, закрыв глаза, я вижу звёзды.

Я напрягаю мышцы в знак протеста, когда он пытается раздвинуть мне ноги. Давление на шею усиливается, а он хватает меня за сосок и с силой выкручивает его, пока за закрытыми веками на ночном небе не вспыхивают пылающие красные стрелы. Мои губы размыкаются в беззвучном крике боли.

Эйнар бьёт кулаком по земле рядом со мной, и от оглушительного, словно извержение вулкана, удара я вздрагиваю.

— Ты будешь лежать здесь и, блядь, терпеть, иначе я заставлю тебя истекать кровью, — его голос холоден, как лёд, и груб, как гравий.

Меня захлёстывает первобытный страх, тот самый, что тысячелетиями впечатывался глубоко в мои гены. Но этот страх лишь вызывает возбуждение, которое скорее относится к приобретённым вкусам, ликующую радость от возможности испытать столь сильный ужас, оставаясь при этом в полной безопасности.

Несмотря на моё инстинктивное сопротивление, его бёдра неумолимо надвигаются на меня. Его вес придавливает меня так сильно, что кажется, будто внутренние органы вот-вот прорвутся наружу сквозь швы моей кожи. Грязь и мелкие камешки словно срастаются с моей измученной спиной. Я испытываю непреодолимое желание заплакать, но не могу, ведь плач лишил бы меня тех жалких остатков кислорода, которые у меня ещё есть. Однако влага, которой не удаётся вырваться из моих глаз, находит выход в другом месте. И когда Эйнар наконец врывается в меня с неистовством несущегося на полной скорости поезда, я не чувствую боли, — лишь наслаждение, настолько мучительно сильное, что по своей остроте оно почти неотличимо от пытки.