Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 5

— Да, — улыбается он мне. — Думаю, нам обоим это нужно.

Я обвиваю его руками. Он обнимает меня в ответ, притягивая ближе. Моя грудь прижимаются к его торсу, наши тела разделяет лишь тонкая ткань пижам. Его дыхание у моего уха учащается, а рука скользит вниз по моей спине. Когда откидываю хлопковое одеяло, книга, которую я читала, с глухим стуком падает на пол. Я оставляю её там. Пересаживаюсь Петру на колени, обхватывая его бёдра ногами, а он целует меня в шею, нежно покусывая, пока от щекотки я не начинаю хихикать.

— Хочешь…? — спрашивает он, чуть запыхавшись.

— О да, — заверяю я, жадно прикусывая его губу и потягивая за мокрые, душистые волосы.

В ответ он осторожно отводит мои руки, а затем нежно целует меня в губы и гладит кончиками пальцев по волосам. Я хватаю его руку и направляю к своему бедру, нажимая на его пальцы, чтобы показать, что не возражаю против некоторого применения силы. Но стоит мне отпустить его руку, как она снова скользит вверх по моей спине.

Застонав скорее от досады, чем от возбуждения, я стягиваю пижамный верх. Петр припадает губами к моим соскам, поочерёдно нежно посасывая их.

— Сильнее, — наконец говорю я, больше не в силах сдерживаться. — Не бойся, мне понравится, если будет больно.

— Господи, Рената! — он совсем перестаёт ко мне прикасаться и раздражённо трёт лицо.

— Что?

— Мы хоть когда-нибудь можем просто делать это нежно? Нормально. Такое чувство… что в последнее время ты постоянно пытаешься заставить меня обращаться с тобой неуважительно, если не откровенно грубо. Я не такой, понимаешь?!

Он смотрит на меня, раскрасневшийся и смущённый.

— Я просто… подумала, что это может быть приятно, — бормочу, чувствуя, как кровь приливает и к моим щекам.

— А я так не думаю! Это слегка нездорово̀, если честно. Словно ты теперь ненавидишь себя и потому не выносишь, когда я пытаюсь тебя любить.

Я слезаю с его коленей и перебираюсь на свою сторону кровати. Подтягиваю одеяло, прикрывая обнажённую грудь.

— Нет. Просто… с тех пор, как мы начали пытаться зачать ребёнка, у нас всё стало таким рутинным…

Он падает обратно на подушку и закрывает глаза с видом смертельно уставшего человека.

— Давай просто поспим. Мы оба устали. Добавим это в список того, что нужно обсудить в отпуске.

Он снова приподнимается, но лишь для того, чтобы выключить прикроватную лампу. Нас окутывает непроглядная тьма, в которой всё ещё слабо пахнет соснами и имбирным шампунем. Я закрываю глаза, желая, чтобы сон унёс меня прочь. Если возможно — навсегда.

Хотя начальника Петра прошлось поуговаривать, чтобы тот отпустил его в отпуск с таким коротким предупреждением, примерно через неделю мы отправились в Италию, сразу после того, как я внесла последние правки редактора в свой перевод любовного романа о викингах.

Несмотря на то что главная цель отпуска — обсудить наше будущее, начало запланированного отдыха мы проводим, уклоняясь от её осуществления. Ни разу не договорившись об этом напрямую, мы, вероятно, оба чувствуем: чтобы подойти к такому разговору непредвзято, нам сначала нужно проветрить головы, погрузившись в новую, захватывающую обстановку.

Мы плывём на гондоле по запутанным, словно лабиринт, каналам Венеции, нежась под ярким средиземноморским солнцем, и ужинаем при свечах на балконах с видом на романтичные арочные мосты.

В Вероне мы посещаем дом Джульетты, где стены под знаменитым балконом сплошь покрыты записками с просьбами о совете в любви⁴. Одни написаны на разноцветных стикерах, другие — на приклеенных к стене бумажных сердечках. Есть и менее обычные, например несколько обёрток от злаковых батончиков, исписанных чёрным маркером. В одном месте к стене прилеплена даже женская гигиеническая прокладка с единственным вопросом, весьма уместно выведенным красным: «Дорогая Джульетта, не за того ли мужчину я вышла замуж?»

Я смотрю на неё с заворожённостью, смешанной с лёгким отвращением, пока меня не оттесняет толпа, гудящая голосами преимущественно молодых женщин, которые шумно добиваются места у стены.

После этого мы надеялись посетить Арену, но, к нашему разочарованию, обнаружили, что она закрыта из-за только что произошедшего там случая насилия. Поэтому вместо неё отправились в ближайшую джелатерию с ослепительной витриной, где представлено двадцать разных вкусов мороженого.

— Мир сходит с ума, — замечает Петр, облизывая мороженое, когда мы возвращаемся на городские улицы, обрамлённые арками. — Тебе не кажется, что насилие вдруг стало повсюду? Такое ощущение, что люди сходят с ума.

— Ну, с точки зрения статистики, если тебе кажется, что мир вокруг сходит с ума, скорее всего, сумасшедший — ты сам.

— Хочешь? — предлагает он, указывая на гигантский рожок у себя в руке.

— Нет, спасибо. Ваниль — самый скучный вкус на свете.

Мы наконец затрагиваем взрывоопасную тему нашего извилистого пути к зачатию, плывя на катамаране по тёмно-синим водам огромного озера Гарда⁵, обрамлённого горами. Над нами в небе несколько облаков, округлых и пушистых, словно ягнята, а лёгкий ветерок с ароматом кипарисов треплет наши волосы.

— Как думаешь, нам стоит попробовать ещё раз? — спрашивает Петр одновременно резко и осторожно.

— Что? ЭКО? — я перестаю крутить педали, и он тоже, ласковые волны покачивают наше маленькое судёнышко на месте.

— Да. Ты веришь, что есть хоть какой-то шанс на успех?

— Не уверена, что когда-либо в это верила, — честно отвечаю я. — Наши шансы никогда не были высокими. С моей-то маткой.

Наступившее короткое молчание нарушает лишь тихий плеск воды вокруг. Неподалёку пролетает чайка с низким пронзительным криком. С берега доносятся громкие голоса.

— А ты мог бы когда-нибудь подумать об усыновлении? — осторожно спрашиваю я Петра.

Его глаза расширяются, а лицо искажает гримаса крайнего и не вполне приятного удивления.

— Однозначно нет, — отрывисто отвечает он. — Прости, но нет. Это было бы несправедливо. Я уверен, что не смог бы любить ребёнка как следует, зная, что он на самом деле не мой, — он ненадолго умолкает, но губы остаются чуть приоткрытыми, а глаза бегают из стороны в сторону.

И то и другое говорит о том, что он лишь подбирает слова для следующей мысли.

— Я хочу сказать, неприглядная правда в том, что я не смог бы любить приёмного ребёнка, зная, что могу иметь родного, с моими генами.

И ведь может. Просто не со мной. И ему мерзко оттого, что он это говорит, что вообще об этом думает. Это ясно по тому, как поникают его плечи, когда он опускает голову, избегая моего взгляда.

— А суррогатное материнство? Если мы накопим? — без воодушевления предлагаю я, уже зная, какого ответа ожидать.

— Ни за что, — энергично качает он головой. — Слишком странно и неоднозначно. Как мы вообще объясним это моим родителям или нашим друзьям?

Солнце прячется за облаком, и лёгкий ветерок внезапно кажется прохладнее. Я плотнее закутываю плечи в свитер.

— Ты можешь представить себе жизнь без детей? Только мы вдвоём? — не вижу смысла скрывать скептицизм в голосе.

— Нет.

— Я тоже, — обречённо признаюсь я, и набираюсь смелости и спросить прямо: — Как думаешь, нам стоит расстаться?

Я задерживаю дыхание до тех пор, пока больше не могу его сдерживать, а Петр всё не отвечает, упорно глядя на маленькую лужицу под педалями нашего хлипкого судёнышка. Когда становится ясно, что он слишком долго медлит, чтобы ответом было твёрдое, безоговорочное «нет», я задумываюсь о том, что почувствую, если вместо этого он скажет решительное «да». Буду раздавлена, испытаю облегчение или и то и другое? От этой мысли сердце начинает биться чаще, но, как бы мне ни было страшно, я чувствую, что внутри что-то немного отпускает, словно я расстёгиваю платье на два размера меньше нужного.