Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 50

Они стоят у опустевшей грядки. Альберт вцепился рукой в волосы Моники и выкручивает их, заставляя её наклонить голову. Он орёт на неё, его гротескно перекошенное от злости лицо всего в нескольких сантиметрах от её лица. Наши запасные луки разложены у ворот на полиэтиленовой плёнке, чтобы Жан-Люк забрал их, когда приедет в следующий раз. От усталости мне кажется таким очевидным, что нужно делать… голова почти пуста, мысли больше не сплетаются в паутину возможных исходов и последствий, а вытягиваются в чёткие линии, словно возможны лишь одно действие и один исход.

Я незаметно подкрадываюсь к воротам. Сначала хватаю арбалет, но качаю головой, кладу обратно и выбираю лук. С луками я управляюсь лучше. Подхватываю колчан, накладываю стрелу на тетиву, чтобы быть наготове, и спешу к ссорящейся паре.

— Эй, Альберт. Отпусти её! — приказываю я.

Его яйцеобразная голова поворачивается ко мне, и хорьковые глазки сужаются от ярости, когда он видит, что я в него целюсь. Я смутно осознаю, что люди вокруг останавливаются и смотрят на нас. Словно ради драматического эффекта, солнце наконец поднимается из-за горной преграды на востоке, и первые лучи падают на землю, на которой мы стоим.

— Не лезь не в своё дело, тупая пизда, — выплёвывает Альберт и встряхивает Монику, держа её за волосы.

Она скулит, глаза полны слёз.

— Она моя подруга, а значит, это моё дело. Я сказала, отпусти её. Сейчас же!

Наконец я понимаю, что имеют в виду люди, когда говорят, что перед глазами всё застилает красная пелена. Словно сосуды в моих глазах лопаются, заливая кровью зрение и разум, пока всё не становится багровым, включая мысли и чувства, даже желание завизжать и броситься на него. Я хочу причинить ему боль, хочу разодрать ногтями его лицо, хочу уничтожить его.

— А иначе что? — он смотрит на меня с плохо наигранной беспечностью. — Подстрелишь меня? Как думаешь, чем это для тебя обернётся? Моё убийство?

— Мне не обязательно тебя убивать. Достаточно причинить боль, — холодно замечаю я. — В последний раз говорю. Убери от неё свои грязные руки!

— Ты не посмеешь…

Я выпускаю стрелу, и она вонзается в землю в волоске от его левой ступни. Накладываю на тетиву и выпускаю следующую, на этот раз пробивая свободно висящую ткань его рубашки. Последняя пролетает между его ног, едва не задев промежность.

Он стоит, застыв от неподдельного страха, который я замечаю со злорадным удовлетворением. Наконец до него доходит, что, если не выполнит моё требование, следующая стрела повредит не только одежду. Он меня боится. Освободившись от его хватки, Моника опускается на корточки и беззвучно плачет, всей своей позой почему-то напоминая промокшую под дождём курицу.

Постепенно я начинаю осознавать, что происходит вокруг, слышать взволнованный, неодобрительный ропот со всех сторон. А ещё — возмущённые выкрики на языке, в котором узнаю̀ венгерский.

— Ты ёбнутая психопатка! — взвизгивает Альберт, приободрённый поддержкой приятелей.

Я не нахожу в себе сил с ним не согласиться. Я нарушила негласный, но священный договор. Выстрелила в одного из своих.

Совершенно не представляю, что делать, пока небольшая безликая толпа словно подступает всё ближе и ближе, затягивая вокруг меня петлю. Затем сильные руки, которые невозможно не узнать, хватают меня сзади, вырывают лук из моей хватки и сдёргивают колчан со спины.

— Эйнар…

— Молчи!

Он белый как полотно, мышцы челюсти напряжены до каменной твёрдости, глаза тёмные.

Он рывком сдёргивает меня с места. Я бы споткнулась на лестнице, если бы он практически не нёс меня наверх. К тому времени, как Эйнар грубо вталкивает меня в квартиру, я уже чувствую, как на руках выше локтей наливаются синяки.

— Оставайся здесь, — приказывает он, и в его глазах собирается гроза. — Даже не думай никуда идти, ясно?

Яснее некуда.

Резко развернувшись, он уходит, заперев меня внутри.

Почти сразу после его ухода я начинаю нервно расхаживать по квартире, потому что стоять на месте было бы невыносимо. Конечно, я знала, что Эйнар будет в ярости. Примерно в тот момент, когда выпустила в Альберта первую стрелу, где-то в затуманенных недосыпом глубинах сознания мелькнула картина того, как Эйнар сердито на меня кричит. К несчастью, в моём помутнённом состоянии мне так и не пришло в голову, что он может меня избить. Подобное нарушение рыцарских принципов тогда казалось немыслимым, несмотря на его недвусмысленное предупреждение накануне. И всё же, как бы ни росла наша взаимная привязанность, наши отношения не были равноправными. Ослеплённая влюблённостью в Эйнара, я почти забыла, что принадлежу ему и должна подчиняться. И что пренебрежение его приказами может иметь последствия куда серьёзнее ссоры.

В слабом свете раннего утра квартира сумрачна и полна теней. И всё же я ясно как день вижу, что нельзя полностью исключать возможность того, что Эйнар решит отомстить мне за непослушание. Пол скрипит под ногами, пока я хожу взад-вперёд, словно зверь в клетке. Испуганная ровно настолько же, насколько извращённо заинтригованная.

Руки выше локтей тупо ноют там, где сжимались его пальцы. Я осторожно растираю их, слишком живо вспоминая, как он доставил меня наверх. Понимаю, что дрожу. Меня начинает ещё и тошнить. Теперь, вспоминая, с какой внезапной грубостью Эйнар обошёлся со мной, я испытываю большее потрясение, чем в тот момент, когда всё происходило.

Как бы ни сводило меня с ума и ни заставляло слабеть колени полное физическое превосходство Эйнара надо мной, сколько бы я ни фантазировала о всевозможных применениях его великолепной силы, мысль о том, что он может серьёзно мне навредить, всё равно вызывает во мне яростное отторжение и пугает тем сильнее, чем больше я ему доверяла, чем надёжнее казалась обретённая рядом с ним безопасность.

Я тщетно пытаюсь прогнать из головы картины ломающихся конечностей и выбитых зубов, вяло убеждая себя, что он со мной так не поступит. Но правда в том, что я не знаю, что он может сделать.

Хотя… зная его, я ожидаю сдержанной, методичной, холодной ярости. Скорее всего, он будет полностью владеть собой — возможно, беспощадный, но не безрассудный. Если повезёт, он сочтёт, что избить меня так, как избил бы другого мужчину, — значит слишком низко пасть. Меня снова пробирает дрожь. Глядя из окна гостиной на поросшие лесом горные склоны, я понимаю, что хождение по квартире ничуть не развеивает тревогу, и останавливаюсь.

Эйнар выпорет меня ремнём, словно непослушную школьницу, — решаю я, что это наиболее вероятный исход, причём жестоко, но без непоправимого вреда. Да, это логично. Ему захочется сказать себе, что он преподаёт мне урок, а не мстит.

Я смогу это выдержать, — пытаюсь убедить себя. В худшем случае какое-то время не смогу нормально сидеть. По справедливости, это не будет совсем уж незаслуженно. Меня захлёстывает какое-то безумное облегчение, а вместе с ним возвращается прежнее постыдное любопытство, низко в животе трепещущее крыльями и подпитывающее неожиданную храбрость.

Я сама предложу ему такой способ возмездия, — решаю я. Лучше не давать ему придумывать что-то похуже. Возможно, добровольным подчинением его воле мне даже удастся заслужить его расположение.

Дверь резко распахивается с грохотом, и Эйнар широким шагом входит в квартиру, прерывая мои мучительные размышления. Когда он направляется ко мне, я издаю совершенно испуганный вскрик и слегка съёживаюсь, отступая к стене. Моя непроизвольная реакция заставляет его замереть на месте.

— Рен, какого чёрта?

Свет из окна не вполне достигает его лица, поэтому я почти не могу разобрать его выражение. Прямо между нами стоит поблёскивающий белизной журнальный столик, — отмечаю я с благодарностью за возможную преграду на его пути ко мне.

— Послушай… — заставляю себя произнести неуверенным голосом.