Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 49
— Другие мужчины с оружием могут отправиться их искать, — выдыхаю я, и меня пробирает дрожь. — Как я об этом не подумала? О, Эйнар, мне так жаль, что тебе пришлось убить их из-за меня.
— А мне нет. Никто не смеет угрожать тебе и оставаться в живых, чтобы об этом рассказать. Никто. Я жалею лишь о том, что пришлось убить их так быстро.
В его глазах мелькает что-то тёмное и смертоносное, словно взмах ножа в ночи. Меня пронизывает сильная дрожь. Будто в трансе, я встаю на колени у края кровати, охваченная внезапным, непреодолимым желанием оказаться ближе к нему, ощутить его прикосновения. Почувствовав это, он проводит ладонью по моему лицу, одновременно грубо и нежно.
— Меня возбуждает убийство. Такая власть над человеком, когда держишь его жизнь в своих руках, отнимаешь её… Я же не удивил тебя этим, девочка моя?
Глядя на него снизу вверх, я сглатываю и киваю.
— Нет. И мне это в тебе нравится. Меня возбуждает то, что ты готов взять эту власть.
Он едва заметно кивает, лицо суровое, но в глазах на миг задерживается отблеск улыбки, прежде чем взгляд снова становится жёстким.
— Так вот, убить тех двоих было экстазом, какого я прежде не знал. Первобытным. Они пытались украсть тебя у меня. Для меня нет большего оскорбления. Плевать мне на десять заповедей и на исчезнувшие законы нашего погребённого общества. Моё право прикончить их за то, что они хотели с тобой сделать, священно.
Он проводит пальцами по моему затылку, зарывается ими в волосы, а затем сжимает их в кулаке, заставляя меня запрокинуть голову. Большим пальцем другой руки он проводит по моим губам.
— И всё же тебе стоит злиться и на меня. Мне вообще не следовало попадать в ситуацию, в которой тебе пришлось это сделать. Посмотри, к чему я привела!
— Не будь всё время так строга к себе, — качает он головой и снова садится рядом, усаживая меня к себе на колени. — Не взять лук было ошибкой. Но у тебя всё равно не было бы шансов против их ружей, даже если бы ты его взяла. Просто не повезло. Скорее всего, они увидели, как вы выходите из поселения, и пошли следом. Я на тебя не сержусь, — уверяет он меня с напряжённой улыбкой.
— Эйнар, что мы будем делать? — стону я, уткнувшись лбом в его плечо. — Если сюда придут хотя бы пятеро с огнестрельным оружием, мы им не соперники. Без тяжёлых потерь не обойдётся.
Даже размышлять о таком развитии событий кажется совершенно нереальным. День клонится к вечеру, и солнечный свет уже не достигает окна нашей спальни, выходящего на восток, в комнате сумрачно и полно теней. Чёрное атласное одеяло кажется тусклым, когда я подтягиваю его выше, внезапно почувствовав холод.
— Мы не должны с ними столкнуться. Не тогда, когда у них огнестрел, а у нас луки. По-моему, выход только один… Нужно уходить. Всем нам. И быстро, — Эйнар решительно расправляет плечи. — Вопрос лишь в том, насколько быстро будет достаточно.
23
ГОРДОСТЬ КАРАТЕЛЯ
Ужин в этот вечер вкусный. Рис с овощным соусом в азиатском стиле, — и всё же я не могу заставить себя съесть больше нескольких ложек. Дэйв, Джош, Кевин и Амит оживлённо беседуют вокруг меня. Только Моника молчит, как и я, её лицо покрыто пятнами от слёз, черты напряжены от тревоги.
Камин даёт мягкий оранжевый свет, дополненный свечами, равномерно расставленными по столам. Здесь тепло и уютно, успокаивающий запах дерева сопровождается приятным дружеским гомоном. С каждой минутой моё сердце сжимается всё сильнее.
В конце ужина Эйнар поднимается, как это часто бывает, но сегодня — тяжело, с серьёзным взглядом. Спокойным, размеренным тоном он объясняет, что произошло и почему это подвергает нас опасности. Он держит руки поднятыми — большие ладони, длинные пальцы, — сопровождая речь неторопливыми, уверенными жестами.
Он объясняет, почему мы должны как можно скорее покинуть Аску, излагая доводы так спокойно, что в ответ раздаются лишь немногочисленные возражения и общий одобрительный гул.
— Печальная действительность такова, — завершает он рассказ о событиях дня, — что в мире, кишащем фуриями, больше всего нам по-прежнему приходится бояться других здоровых людей.
Затем он столь же невозмутимо излагает план, словно у него были дни на его разработку, а не всего несколько часов. Жан-Люк возьмёт свой джип и в сопровождении нескольких охранников перевезёт наши припасы и снаряжение в «Ротонду» — большую каменную хижину в нескольких часах пути от Виццавоны, расположенную на последней зачищенной территории. С рассветом люди начнут уходить пешком, группами в сопровождении лучников, и направятся к «Ротонде». Они доберутся до неё за три дня и разобьют там лагерь ещё на пару дней, пока мы, лучники, будем зачищать Виццавону, наш новый дом.
Тем временем Расс обойдёт остальные поселения и приведёт наших новобранцев в Виццавону вместо Аску.
Сомневаюсь, что многие спят этой ночью. Я уж точно не смыкаю глаз, помогая собирать вещи. Всё поселение гудит от нервного возбуждения. На несколько часов я задрёмываю на диване у погасшего камина в столовой, но меня то и дело будят тревожные сны о больничных коридорах, заполненных мужчинами, которые явно заражены, но при этом вооружены и надвигаются на меня. Вздрогнув и проснувшись от последнего бессмысленного кошмара, я сдаюсь. Это самая долгая, самая неприятная ночь, и я не могу дождаться восхода солнца, которое осветит путь через горы, чтобы наши люди наконец смогли отправиться в безопасное место.
Эйнар спит ещё меньше меня, расхаживая повсюду, раздавая указания, помогая переносить тяжести и внося порядок в хаос, который иначе воцарился бы вокруг. Он никому не позволяет увидеть свою усталость. Ум остёр, как всегда, движения энергичны, а держится он уверенно и спокойно. Но я замечаю, как он украдкой перекусывает шоколадными батончиками, стащенными из наших запасов, целиком запихивая их в рот, — знаю, что он делает так только в состоянии стресса. Не ускользают от меня и тревожные складки на его лице, хотя кто-то другой мог бы их не заметить.
Несколько раз за эти бесконечные часы наши пути пересекаются, и мы молча обнимаемся. Он склоняется ко мне, касаясь своим лбом моего, и мы замираем вместе в чём-то похожем на молитву.
— Лишь бы они не пришли до завтра, — шепчет он мне в волосы в одну из встреч. — Только бы они не пришли раньше завтрашнего вечера…
А потом он снова исчезает в водовороте дел.
Под утро, когда самая густая тьма начинает медленно отступать, я с трудом держусь на ногах и благодарна холодному воздуху и освежающему запаху росы за то, что не дают мне уснуть. Я пошатываюсь от изнеможения, обессилев настолько, что вот-вот рухну, мои чувства притуплены, реакции замедленны. Совершенно не представляю, как смогу целый день идти через горы.
Люди уже выходят из зданий с собранными сумками. Я знаю, что мы с Эйнаром уйдём с последней группой. До нашего выхода пройдёт ещё много-много часов. Я сажусь в брошенное раскладное кресло возле входа в столовую и закрываю глаза. Голова пульсирует и кружится. На минуту мне почти кажется, что я могу провалиться в сон. Но тут громкие голоса неподалёку бесцеремонно выдёргивают меня из дремоты.
— Альберт, прекрати, я пойду пешком, как все! Никто больше не едет туда на машине!
— Никто больше не беременный! К тому же Жан-Люк наверняка повезёт Мадлен.
— Да, но она его жена! И она больна.
— Она не больна.
— У неё уже несколько месяцев нет лекарств для щитовидки. Она больна.
— А ты беременна! Ты сядешь в этот джип, и на этом разговор окончен.
— Нет, я не хочу особого отношения. Нет, перестань, что ты делаешь? Альберт, мне больно!
— Почему ты вечно должна со мной спорить?!
Я вскакиваю, пульсируя гневом вместе с кровью, стремительно несущейся по венам. Разум до сих пор затуманен недосыпом, но сонливости как таковой больше нет — я лишь не могу привести мысли хоть в какое-то подобие порядка.