Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 4

Две недели спустя я смотрю из окна нашей спальни на ухоженный газон перед домом. Наблюдаю за нашей улицей и соседями, которые снуют туда-сюда, сопровождая своих маленьких детей на трёхколёсных велосипедах, и время от времени останавливаются поболтать друг с другом.

Мы живём в одном из рядов недавно построенных домов в пригороде, соединённых общими стенами, и я всегда воспринимала наш выбор жилья как своего рода заявление. Наш адрес говорит, что мы такие же, как все. Приятные, нормальные люди, для которых важна семья. Мы выбрали этот дом именно из-за того, что могло бы оттолкнуть других: его однотипности. Все четыре ряда выглядят совершенно одинаково. Бежевые фасады, французские окна и тёмные двускатные крыши. Когда-то я мечтала, что вместе с нашим аккуратным домиком сама собой появится и аккуратная жизнь, словно её упаковали и продали в комплекте с ним: брак, ипотека, дети.

Вместо этого мы стали единственной бездетной парой в округе, исключённой из прогулок по кварталу с трёхколёсными велосипедами, из барбекю по выходным и встреч на ближайшей детской площадке.

— Ну, и когда же вы, голубки, наконец обзаведётесь семьёй? — спрашивают наши доброжелательные соседи.

— Ой, не знаем, надеемся, скоро, — отвечаем мы легко и смущённо.

Даже когда врачи неодобрительно качают головами, словно состояние моих репродуктивных органов — каким-то образом моя вина. Даже когда живот болит из-за свежих послеоперационных шрамов. Даже когда синяки от инъекций препаратов для ЭКО покрывают мой живот, словно пятна.

— Ну да, вы ведь ещё молодые. Времени полно. Только особо не затягивайте, ха-ха, — соседи уходят, весело помахав нам рукой.

Однако когда месяцы таких разговоров складываются в годы, а наше «надеемся, скоро» так и не превращается в «совсем скоро», никто уже не знает, о чём с нами говорить. И потому не говорит. Это должно было бы приносить облегчение, но не приносит.

В начале наших отношений мы с Петром договорились, что лучше купим дом и обзаведёмся семьёй молодыми, а поженимся, когда будем увереннее стоять на ногах в финансовом плане. Между нами существовало негласное понимание. Он сделает мне предложение, когда я забеременею нашим первым ребёнком, чтобы убедительно доказать серьёзность своих намерений. Когда стало ясно, что забеременеть для меня почти невозможно, я невольно почувствовала, будто он откладывает предложение до тех пор, пока я его не заслужу, наконец выполнив свою часть уговора. Он мог бы предложить мне выйти за него в любой момент за время лечения от бесплодия. Он наверняка знал, что я была бы рада уверенности, которую дал бы мне такой жест. И всё же он предпочёл этого не делать, что, возможно, и соответствовало нашей прежней договорённости, но я всё равно начинаю подозревать: он не считает меня достойной стать его женой, пока не убедится, что я могу подарить ему хотя бы одного ребёнка.

Однажды мы ездили в Коста-Рику, и во время прогулки среди крон деревьев в туманном лесу Монтеверде наш гид рассказал нам, что существуют мухи, чьи личинки иногда попадают в кровоток тарантула. Они годами пожирают паука изнутри, прежде чем тот наконец погибает. Долгая, мучительная смерть. И всё же мало кто способен по-настоящему сочувствовать большому, волосатому, ядовитому пауку. А я могу, потому что я и есть этот тарантул. Моя жгучая зависть, моё возмущение несправедливостью происходящего, вся ненависть, которую я испытываю, не в силах направить её ни на кого, кроме собственного тела, — всё это постепенно пожирает меня изнутри. Кажется, я опасно близка к тому, чтобы опустеть настолько, что рухну внутрь самой себя, не в силах продолжать жить.

— Рената, ты сейчас с врачом разговаривала?

Петр подходит ко мне, мягко ступая по виниловому покрытию под дерево, которое мы так тщательно выбирали вместе.

— Да, — вздыхаю я и киваю, стиснув челюсти, чтобы губы не дрожали. — Анализы крови подтвердили. И на этот раз не повезло.

Петр почти незаметно кивает, не глядя на меня. Губы на его застывшем лице сжаты в тонкую линию.

— Правда, был один странный момент. Я разговаривала не с нашим врачом, а с другим. Оказывается, наша на длительном больничном. Разумеется, он не сказал почему, но, судя по всему, это что-то серьёзное.

По-прежнему избегая моего взгляда, Петр теребит кремовую занавеску, мнёт грубую ткань тонкими изящными пальцами.

— Ох, нехорошо, — говорит он с плохо скрываемым безразличием.

— Да, — соглашаюсь я, затем заставляю себя затронуть тему, которая, я знаю, волнует его гораздо больше. — Этот новый врач сказал, что пока займётся нами.

— Ясно.

Петр смотрит в окно на нашего ближайшего соседа, который учит маленькую дочку кататься на велосипеде. Тоска в его глазах — словно штопор, вонзённый мне в сердце, а стыд и вина сообща вкручивают его всё глубже.

— Так что он сказал нам теперь делать? — наконец спрашивает Петр.

— Предложил сделать перерыв хотя бы на один цикл, чтобы мой организм восстановился после всех этих гормонов, — отвечаю, тщательно следя за тоном. — Он сказал, что все четыре эмбриона, которые мы до сих пор использовали, были отличного качества и имели все шансы прижиться. Что все они наверняка привели бы к здоровой беременности, если бы только среда в матке была хоть сколько-нибудь подходящей. Но раз ни один не прижился, маловероятно, что дальнейшие переносы дадут другой результат. Он посоветовал нам перевести дух и как следует обдумать, что мы хотим делать дальше. Прежде чем тратить ещё больше денег на то, что, скорее всего, принесёт лишь новую боль.

— Он хочет, чтобы мы сдались?

От волнения голос Петра поднимается на октаву. Он наконец смотрит на меня из-под тёмных, круто изогнутых бровей.

— Нет, — качаю я головой. — Нет, он прямо сказал, что мы можем попробовать снова, если захотим. Он лишь хотел убедиться, что мы понимаем, каковы наши шансы. И предложил обсудить, действительно ли мы хотим ещё одну попытку, когда вероятность неудачи настолько велика.

— Конечно, мы хотим ещё одну попытку, — негодующе гремит Петр. — А что нам ещё остаётся?

Прежде чем успеваю ответить, наш разговор прерывает крик с улицы под окном. Я быстро нахожу его источник. Двое соседских мальчишек сцепились в драке, жестокость которой кажется несоразмерной их нежному возрасту. Отец одного из них с трудом пытается их разнять. Лицо рыжего мальчика, того, что поменьше, в крови. Вмешавшийся отец едва удерживает сына на месте, крепко сжимая его подвижные плечи. Кудрявый мальчик орёт во всё горло, изо всех сил пытаясь вырваться. Его маленькое круглое лицо искажено яростью.

Я подавляю замечание о светлых сторонах вынужденной бездетности, решив, что в нынешних обстоятельствах Петр его не оценит.

Несколько часов спустя мы снова в спальне, лежим рядом, оба погружённые в привычные занятия перед сном. Я читаю, а Петр листает что-то в телефоне.

— Давай съездим в отпуск, — нарушаю я тишину, в которой лишь изредка шелестят переворачиваемые страницы. — У нас наконец есть время, раз в этом месяце мы не проходим лечение.

Петр снимает очки, которые носит только дома, и аккуратно кладёт их на прикроватную тумбочку вместе с мобильным телефоном. Его волосы ещё мокрые после душа и пахнут древесиной с приятной ноткой имбиря от шампуня, которым он пользуется.

— Нам бы пошла на пользу смена обстановки, — продолжаю я. — Может, это поможет нам взглянуть на всё шире. Как следует подумать и поговорить о том, что делать дальше.

Петр неопределённо мычит. Это может означать, что он обдумывает предложение. Или что он против и лишь размышляет, как мне об этом сказать.

— Пожалуйста?

— Ладно, — к моему удивлению, он соглашается. — Думаю, это хорошая идея. Но придётся ограничиться Европой, никуда дальше. Я не могу взять на работе больше недели отпуска.

— Правда? Мы действительно можем поехать? — я ловлю себя на том, что сияю от восторга, глядя на него.