Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 48

— А это, — медленно тянет Эйнар с нескрываемым наслаждением, — был четвёртый, последний.

Я вою, сама не зная, что пытаюсь этим выразить. Отказ или нетерпение? Опасение или возбуждение?

— Ты очень шумная, куколка, но «стоп» не говоришь. А значит, сейчас мой кулак войдёт в тебя.

Голос замирает у меня в горле, от напора несущейся по венам крови дурнеет, бешено колотящееся сердце грозит не выдержать. Я пытаюсь дышать глубоко, но дыхательные пути сужаются, и я хриплю, как мой младший брат по матери, страдающий астмой, когда вдыхает пыльцу.

— Расслабься. Бояться нечего. Тебе понравится, обещаю, — говорит Эйнар, коротко поглаживая моё бедро в успокаивающем жесте.

За его кажущейся беззаботностью скрывается предельная осторожность. Он обильно смазывает мой вход, затем другая его рука скользит по моей коже, помогая сжать ту, что должна войти в меня. В ответ на мои всхлипы и шипение он то и дело меняет угол, продвигаясь внутрь очень медленно, постепенно скользя всё глубже благодаря обильной влаге моего возбуждения.

И всё же. Больно. Очень больно.

— Я почти вошёл. Знаю, это трудно, но постарайся не сопротивляться, так будет не настолько больно.

Глаза наполняются слезами, во тьме за сомкнутыми веками вспыхивают огни, а ногти крепко сжатых пальцев глубоко впиваются в ладони.

— А-а-а-а-ай! — вою я, когда меня пронзает короткая, но острая боль, почти, но всё же не совсем похожая на ощущение разрыва.

Но она тут же прекращается. Эйнар немного отступает, и давление его костяшек меняется, когда он поправляет положение руки.

— Всё хорошо, ты в порядке, — он нежно похлопывает меня по бедру. — Знаю, это пиздец как страшно, особенно в первый раз. Но поверь, я понимаю, что делаю, и чувствую, если будет что-то не так. И тогда остановлюсь, и попробую по-другому, хорошо? Столько раз, сколько потребуется. Я никогда, ни за что не повредил бы твою прекрасную киску, — он ненадолго касается моего лица, проводя большим пальцем по нижней губе. — Можно продолжить? Кивни, если да.

Успокоенная его словами, я киваю с тихим, робким «угу».

— Ты так хорошо справляешься.

Мне так не кажется, потому что про себя я думаю, что вся его огромная, пугающая рука ни за что не сможет во мне поместиться. Что я просто слишком узкая, слишком маленькая, слишком нерастянутая. Я совершенно уверена, что через какое-то время ему придётся сдаться, и, хотя разумом понимаю, что он не станет досадовать на мою неспособность вместить его, всё равно боюсь его разочаровать.

Но затем возникает отчётливое ощущение, словно нашёлся ключ, идеально подходящий к замку. И его кулак скользит глубже — медленно, осторожно, но без усилий.

— И… вот, получилось.

Ощущение его руки внутри чуждо мне, это глубокое, жестокое вторжение, хотя боли как таковой уже нет — лишь дискомфорт где-то в самой глубине тела. Я начинаю дрожать.

— Всё хорошо, куколка, просто дыши, ты так хорошо справляешься.

Его успокаивающий голос пробирается ко мне сквозь баррикады паники и сильной, пусть и безболезненной, му̀ки. И когда он двигает рукой, нежно и неторопливо, я осознаю, что наполнена так, как никогда прежде, что он касается мест, которых никто ещё не касался. Выше выступа шейки матки и мягких стенок высоко вокруг неё. И не просто касается, а одновременно ласкает и стимулирует все эти места, с твёрдым, неослабевающим трением.

Я стону, а звук пропитан облегчением и зарождающимся удовольствием.

— Вот моя храбрая девочка, — хвалит меня Эйнар, и в его голосе слышна ухмылка. — Я же говорил, что тебе понравится.

И мне нравится. Не только потому, что кулак ещё шире и больше привычной, и без того внушительной твёрдости его возбуждённого члена, но и потому, что он гибче, способен тереться о мои стенки ловкими, короткими движениями запястья, поглаживать шейку матки так, как он ласкал бы пальцами мой клитор.

Поскольку говорить мне запрещено, я довольно мычу и вздыхаю, давая понять, насколько он прав.

— Нахуй симфонии и оперы, — отзывается Эйнар на мои звуки удовольствия хриплым голосом. — Ни по чему из этого я не скучаю. Слышать тебя такой — лучшая музыка, какая только существует.

Мой восторг, сотрясающий вселенную, вызван не только физическими ощущениями. Ласки изнутри, кисть и часть предплечья Эйнара в моём теле дают мне ощущение предельного, всеобъемлющего, полного подчинения, отказа от всякого контроля. Ощущение, что я принадлежу ему. Принадлежу не для того, чтобы мной пользовались, а для того, чтобы мной дорожили.

Давление всё нарастает и нарастает, пока я содрогаюсь от экстаза. Сначала всё тело расслабляется, обмякая, словно тряпичная кукла, в блаженной капитуляции. А затем напрягается, бьётся в судорогах, взрывается, и я перестаю существовать — как раз в тот миг, когда срабатывает таймер, звеня в унисон с моим воплем.

— Ебать! О боже! Охре-е-е-е-е-неть!

Внезапно я ощущаю каждую клетку своего тела, каждый атом, потому что каждая моя частица покалывает и вибрирует на грани распада. Я рассыпаюсь, эйфория слишком сильна, чтобы её выдержать, и чувствую, как из меня что-то вырывается и брызжет наружу, — я уверена, что это моя кровь, потому что невозможно попасть в рай и одновременно сохранить земную жизнь.

Я распалась на части.

— Ну надо же, ты только посмотри…

Пальцы Эйнара задевают мой лоб, когда он сдёргивает шарф. Передо мной появляется его лицо. Глаза, расплавленные похотью, словно жидкий металл, кожа блестит от удовлетворённого возбуждения. Он смотрит на меня с нескрываемым изумлением, хотя вид у меня совершенно растрёпанный. Волосы всклокочены, а лицо покрыто мокрыми дорожками слёз и соплей.

Я не смущаюсь лишь потому, что тяжело дышу, всё ещё спускаясь с тех невероятных высот мира, в котором смертным не место.

— Ты должна это увидеть, куколка.

Понимая, что я не в состоянии самостоятельно поднять голову или даже осмыслить его слова, Эйнар подхватывает меня под затылок, помогая.

Взгляд тут же падает на скользкую, припухшую плоть между моих ног. И на руку Эйнара, погружённую в меня до середины предплечья. Тонкие волоски на ней насквозь мокрые, как и простыня внизу, чей чёрный цвет стал ещё темнее.

Лицо заливает смущённый румянец, потому что сначала я думаю, что обмочилась. Но вскоре его сменяет ухмылка извращённой гордости, когда я понимаю, что нет, нет, произошло совсем не это. Стыдиться совершенно нечего.

Некоторое время спустя, всё ещё тяжело дыша и едва способная связно говорить, я с наслаждением потягиваюсь, натягиваю на себя одеяло и закрываю глаза. Но, почувствовав движение рядом, почти сразу открываю их снова.

Эйнар уже одевается.

— Прости, любимая, но я больше не могу оставаться, — говорит он, протягивая руку и убирая выбившуюся прядь с моего лба.

— Не можешь?

Я замечаю, что он выглядит обеспокоенным, почти встревоженным.

— Нет. Мне нужно собрать нескольких мужчин, чтобы разобраться с телами и спрятать их мотоциклы.

— О. Конечно! — я сажусь так резко, что перед глазами на миг вспыхивают звёзды, а голова кружится. — Я пойду помогу, — говорю, как только мир вокруг перестаёт плыть.

— Нет, не беспокойся об этом, — возражает он. — Работа тяжёлая. Копать могилы, таскать тела и всё такое. Мужчины справятся быстрее. Не переживай, для этого мы и нужны, — он смотрит прямо на меня, и я уже не впервые чувствую, будто он умеет читать мои мысли.

Жаль, что я не могу прочесть его мысли и точно определить причину напряжённых складок тревоги вокруг его глаз.

— Эйнар, что именно тебя беспокоит?

— А… — он отмахивается.

— Расскажи.

— Просто… у того, что случилось сегодня, могут быть тяжёлые последствия, — тихо говорит он, а затем, заметив моё, пожалуй, не вполне понимающее выражение лица, поясняет: — Эти мудаки сказали вам, что они из колонии, где пятьдесят вооружённых мужчин. И у них есть мотоциклы. Мы с Альбертом услышали моторы, поэтому я и пошёл тебя искать, — он глубоко вдыхает, застёгивая ремень. — Что, если эти два головореза сказали остальным в Бонифачо, куда направляются? Когда они не вернутся…