Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 46

Он решительно подходит к Монике и останавливается в нескольких сантиметрах, их глаза на одном уровне, из узкой неровной щели его рта летят брызги слюны, попадая ей на лицо.

— Никуда не ходи, не спросив меня! Я для тебя ничего не значу? Наш ребёнок для тебя ничего не значит?!

Я слышу звук раньше, чем успеваю осознать движение его руки, ударившей её ладонью по лицу. Моника пошатывается, но ничего не говорит и не выглядит удивлённой.

Моя кровь превращается в лаву, которая, клокоча от негодования, извергается изо рта самыми грязными ругательствами, какие я могу придумать на всех известных мне языках. Я пытаюсь броситься вперёд, но Эйнар крепко держит меня, не позволяя этого сделать.

— Это действительно необходимо, Альберт? — его стальной голос прерывает мою вспышку. — Едва ли девушки виноваты, что на них напали из засады.

— Не твоё дело, парень, — отрезает Альберт. — И ты тоже заткнись! — он поворачивается ко мне. — Заткнись, или она поплатится за то, что выбрала себе в подруги такую сквернословку. Мы уходим.

Схватив Монику за руку, он утаскивает её прочь.

— Вот свинья, — зло захлёбываюсь я словами, словно неисправный двигатель. — А ты! Почему ты, блядь, не вмешался?

Отвечая, Эйнар не смотрит на меня. Вместо этого он словно всецело поглощён охранником у ворот, который медленно и скучающе разминается на самодельном деревянном помосте, позволяющем видеть поверх ограды.

— Ну, моя собственная реакция тоже была не слишком достойной, когда я нашёл тебя у ручья, — рассеянно отвечает он. — Не уверен, что мне стоит его критиковать.

Его взгляд всё ещё прикован к охраннику, который теперь стоит на одной ноге, удерживая вторую вытянутой позади себя. Остатки моего терпения стремительно тают.

— Это другое, ты меня не ударил! Как ты можешь так спокойно к этому относиться?

Пытаясь заставить его встретиться со мной взглядом, я толкаю его обеими вытянутыми руками. К моей досаде, он не сдвигается ни на сантиметр, но наконец смотрит на меня с выражением одновременно серьёзным и насмешливым.

— Потому что я знал, — признаётся он с тяжёлым вздохом. — Я и раньше видел, как он даёт ей пощёчины.

Эти слова — словно ведро ледяной воды, выплеснутое мне в лицо.

— Что? Ты знал? И ничего не сделал?

Его глаза снова избегают моих, но хотя бы не возвращаются к охраннику и его йоге.

— Альберт считает, что предоставление женщинам равных прав было величайшей ошибкой современности. Что именно это стало переломным моментом, а всё, что пошло не так впоследствии, — прямым следствием… По его мнению, теперь у нас есть возможность исправить мир, вернувшись к традиционным семейным ценностям и радикальному патриархату. Он считает, что мужчины должны стоять выше женщин, что естественно в силу их физического превосходства. Они должны требовать послушания и наказывать за его отсутствие любым способом, какой сочтут нужным. И теперь, когда его больше не ограничивают законы, ничто не мешает ему жить согласно своим убеждениям.

Я закрываю лицо ладонями, тяжело дыша через нос.

— Видишь ли, любимая, сейчас людям даёт надежду лишь мысль о том, что общество, которое возникнет из пепла, будет ближе к их желаниям. Думаю, все мы так или иначе хотим, чтобы всё было не так, как прежде.

Я опускаю руки, чувствуя, как мышцы вокруг рта стягивают его в оскорблённую усмешку.

— О, и, полагаю, твои желания совпадают с желаниями Альберта, да? Иначе почему ты это терпишь?!

Эйнар встречает мой взгляд глазами, полными мороза. Он надвигается на меня, словно назревающая буря, гнетуще спокойный и холодный. Я невольно отступаю на шаг.

— Если бы это было так, девочка моя, — произносит он, пуская в ход свой талант говорить оглушительно тихо, — разве я позволил бы тебе так со мной разговаривать? А?

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы та не дрожала. Качаю головой.

— Нет. Не думаю, что позволил бы.

— Нет, — подтверждает он уже мягче, почувствовав, что донёс свою мысль, но всё же делает ещё шаг ближе, по-настоящему нависая надо мной. — Определённо не позволил бы. Конечно, ты бы не дала мне сломать тебя без труда, но я бы сломал. Мы оба знаем, что я на это способен. Было бы куда проще бить тебя, чем постоянно о тебе беспокоиться. Что делает тебя счастливой? Разозлишься ли ты, если я скажу то или это? Как сделать так, чтобы ты была довольна? Буду ли я когда-нибудь достаточно хорош для тебя? Бросишь ли ты меня, как только появится возможность?

Глаза Эйнара впиваются в меня, пока мне не начинает казаться, что в поисках ответов он видит меня до мозга костей.

— Альберт считает меня слабым, потому что я предпочитаю думать обо всём этом и не только, днём и ночью, вместо того чтобы быть для тебя лишь тираном, с которым ты остаёшься только потому, что у тебя нет выбора, — его голос хрипит, но остаётся тихим.

Несмотря на жёсткие слова, он отступает, давая мне больше пространства. Рот напряжён, без тени улыбки. Я подавляю желание опустить глаза и выдерживаю его пронзительный взгляд, не ёрзая и не отворачиваясь. Вскоре выражение его лица удовлетворённо смягчается.

— И всё же… на твоём месте я бы не давил на меня так сильно, — на его лице мелькает волчья ухмылка.

— Ты со мной флиртуешь? Если думаешь, что это заставит меня закрыть тему, то глубоко ошибаешься.

Я вру. Не так уж он и ошибается. Он слишком хорошо знает, насколько мне нравится, когда меня соблазняют с изрядной примесью страха, и пользуется этим знанием совершенно безбожно. Каждая клеточка моего существа гудит и покалывает от желания узнать, что именно произойдёт, если я всё-таки надавлю на него, спровоцирую — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он оскалил зубы и наградил меня возмездием. Мне приходится собрать всю силу воли, чтобы не отступить от темы и не позволить ему манипуляциями заставить меня её бросить.

— Тогда вернёмся к другому твоему вопросу. Я не вмешался, потому что не мне вмешиваться, — мягко говорит Эйнар. — Я этого не одобряю и прямо ему сказал, но в конечном счёте это не моё дело.

— Что значит не твоё? Ты предводитель, конечно, это твоё дело! — возражаю я во второй раз, хотя, надо признать, уже куда сдержаннее.

— Конечно. Я глава поселения. Вот я и руковожу поселением. Решаю, как мы используем ресурсы, и распределяю обязанности между людьми. Вмешиваюсь, если кто-то подвергает опасности колонию в целом. Но я здесь для того, чтобы вести войну с вирусом, а не лезть в семейные разборки. Даже если бы я этого хотел — а я совершенно точно не хочу, — у меня нет полномочий указывать людям, как им жить своей личной жизнью. Стоит мне начать это делать, стоит отнять у кого-то надежду на то будущее, какого он хочет, и, гарантирую тебе, никакой колонии не будет, — веско говорит он. — Особенно если этот кто-то — Альберт, за которым стоят не только десять его венгерских приятелей, независимо от их мнения по этому вопросу, но и другие мужчины, разделяющие его взгляды. Будет бунт. Серьёзный, потому что венгры — наши лучшие, блядь, бойцы. Я не стану рисковать их потерей только ради того, чтобы одну девушку не били по щекам.

Крупицы уродливой правды, скрытой за его во всём остальном возмутительными словами, проникают в моё сознание вопреки преградам, которые я против них возвела. Неохотно киваю, и одна его рука обвивает мою талию, а другая убирает выбившуюся прядь с моего лица.

— А если я попытаюсь ей помочь? — спрашиваю я. — Если попытаюсь увести её от него?

Он решительно качает головой, и его волосы поблёскивают металлом в ровном свете осеннего солнца.

— Нет, тебе нельзя этого делать. Ты моя девушка. Если ты в это влезешь, то, скорее всего, вынудишь вмешаться и меня, хотя бы ради твоей защиты. Я не стану мешать, если вмешается кто-то, не связанный со мной, пока это не слишком нарушает жизнь поселения, но, чёрт возьми, этим человеком точно не можешь быть ты, Рен.

Я киваю с тяжёлым вздохом, признавая своё поражение и не желая больше на нём зацикливаться. По крайней мере, пока.