Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 45

Кожу на затылке покалывает, словно от порыва ледяного воздуха, все мышцы тела напрягаются.

— Ну здравствуйте, красотки, — до меня доносится похотливый мужской голос. — Медленно вставайте, обе.

Мы подчиняемся, и, поднимаясь, я оборачиваюсь. Их двое, оба под сорок, коротко стриженные. На них байкерская одежда, сплошь кожаная. На нас направлены охотничьи ружья. Никогда прежде я не была под прицелом, и по мне пробегает волна мрачного возбуждения. Конец всему, такой утешительный и загадочный, — на расстоянии одного движения пальца. Сердце грохочет в ушах, и мне приходится бороться с безумным желанием рассмеяться.

— Ого-о-о! Какая-же-ты-красотка! — восхищённо тянет тот, что чуть выше, пока его взгляд ползёт по моему телу.

Не вполне понимая, что заставляет меня это сделать, я дерзко поднимаю брови, словно хочу попросить его перестать констатировать очевидное. Отстранённо отмечаю, что он говорит по-английски с акцентом. Возможно, голландец или откуда-то из тех краёв.

— И ты будешь моей! Вот же мне повезло!

Он широкоплечий и сильный. И всё же я представляю, как легко Эйнар свернул бы эту короткую пухлую шею за одни только эти слова. Чувствую, как уголки рта трогает неуместная улыбка, как нарастает гордость при мысли о единственном мужчине, который вправе заявлять то, что только что заявил голландец. С этой мыслью связи в моём мозгу наконец начинают работать как следует, и я с опозданием осознаю, что Эйнара здесь нет, спасать нас некому и, проще говоря, нам полный пиздец.

— Хрен тебе, — зло выплёвываю я, и, к моему большому удивлению, голос не дрожит.

— С характером. Мне нравится, — посмеивается мужик, обнажая крупные пожелтевшие зубы.

— Вторая тоже чертовски милая, — замечает его более низкий и округлый напарник. — И куда покладистее. Меня она вполне устроит. Иди сюда, дорогая, не бойся, — шагает он вперёд.

Я пытаюсь спрятать Монику за собой, что выходит неловко из-за её высокого худощавого тела. Поднимаю ладони к нападающим, жестом призывая остановиться. К моему удивлению, они останавливаются.

— Послушайте, давайте так, — твёрдо говорю, стараясь звучать настолько властно, насколько возможно в этих обстоятельствах. — Отпустите её, и тогда можете оба взять меня, по доброй воле. Или против воли. Как вам больше нравится. Отпустите её, и я буду для вас кем угодно.

Моника всхлипывает. Вероятно, хочет возразить, но не может заставить себя. Я не оборачиваюсь, слишком боясь отвести глаза от мужчин, но чувствую за спиной её напряжённое, оцепеневшее от ужаса присутствие.

— Звучит забавно, но так дело не пойдёт, верно? — говорит более высокий. — Видишь ли, мы хотим забрать вас с собой насовсем. В Бонифачо нас живёт шестьдесят человек, но пятьдесят из них — мужчины, capiche¹³? А мужчины без женщин скучают и становятся беспокойными… Но не волнуйтесь, красотки, мы о вас хорошо позаботимся. Бонифачо — крепость. Мы выдержим сколько угодно заражённых. И у нас есть пистолеты, винтовки, полуавтоматы, гранаты, всё. Запасы бензина тоже, и припасов полно. С нами вы будете в безопасности.

Он говорит достаточно мягко, но в ухмылке таится хитрость, а в голосе — злой умысел. Даже будь я склонна прельститься обещаниями безопасности и изобилия (а я не склонна), я сразу испытываю глубокое, нутряное недоверие к нему и ко всему, что он говорит.

— А отказаться мы можем? — прямо спрашиваю я.

— А сама как думаешь? — его смех похож на карканье. — Красивая, но не слишком умная, да?

Я медлю, сердце колотится, всё моё существо сопротивляется. Но заставляю себя спокойно произнести:

— Моё предложение остаётся в силе. Отпустите её, и я пойду с вами добровольно.

— О нет, нет уж, спасибо. Мы заберём вас обеих. Немного сопротивления нам не помешает.

Оба одновременно делают по два шага ближе. Моника кричит, и я инстинктивно отступаю, налетая на неё. Перед глазами всё плывёт, и на мгновение мне кажется, что я потеряю сознание от резкого прилива крови. Лихорадочно оглядываюсь, ища подходящую заострённую ветку или достаточно большой камень с острыми краями в ручье.

Словно воплотившись из моего воображения, две стрелы одна за другой вонзаются в грудь незваных гостей — по одной в каждого. На мгновение они замирают, лица пустеют от удивления. Стрелы торчат из тел, но на кожаных куртках не видно проступающей крови. Первым падает высокий. Почти сразу из уголка рта низкого выплёскивается кровь, и он падает следом. Слабо бьётся на земле, издавая булькающие звуки, похожие на журчание ручья. Пробитое лёгкое. Не самая быстрая смерть.

Сразу за ними на землю оседает Моника, дрожа и рыдая. Меня саму мутит, колени слабеют, но времени задумываться об этом нет. Из-за ближайших кустов появляется крупная фигура, бросается ко мне и крепко сжимает в объятиях.

— Эйнар, — облегчённо выдыхаю я, утыкаясь лицом ему в грудь.

От него резко пахнет кислым ужасом, рубашка мокрая от нервного пота.

— Ты в порядке. Ты в порядке, — повторяет он, словно убеждая в этом не только меня, но и себя.

Я бормочу что-то в знак согласия, цепляясь за него словно за саму жизнь, хочу поблагодарить, но не нахожу слов. Подняв голову, вижу, как тревога исчезает с его лица, а глаза холодно вспыхивают яростью.

— Ты с ума сошла — приходить сюда без оружия?

Он крепко удерживает меня на расстоянии вытянутых рук, пальцы больно впиваются в плечи.

— О чём ты, блядь, думала?!

Его голос дрожит от гнева, но мне почему-то хочется обнять его, а не спорить.

— Мы просто пришли постирать. Прости, Эйнар, правда, прости!

Я пытаюсь разжать его пальцы своими, но они не поддаются.

— Как можно быть такой беспечной?! Ладно эти двое, но что, если бы на вас напали бродяги?

Прежде он никогда не повышал на меня голос, но сейчас кричит по-настоящему. Однако глаза темнеют, он уже лучше осознаёт происходящее, оправившись от первого потрясения.

— Мы зачистили всю округу! — возражаю я.

— Никогда-нельзя-быть-уверенным!

— Я ошиблась, знаю. Прости. Перестань на меня орать!

— Перестану, когда сочту нужным! — ревёт он.

Моё лицо кривится, и вдруг вся мешанина чувств выплёскивается из глаз.

— Не мог бы ты, пожалуйста, счесть нужным перестать сейчас?

К моему изумлению, это срабатывает.

— Ох, — выдыхает он, мгновенно сникая.

Его хватка ослабевает, и он снова обнимает меня, медленно поглаживая по спине.

— Айе. Могу.

Он садится на землю и усаживает меня к себе на колени. Я сворачиваюсь у него на груди, словно кошка, крепко вцепившись в ткань рубашки и пытаюсь сдержать рыдания.

Проходит несколько минут, прежде чем предсмертные судороги умирающего наконец прекращаются. Тем временем сдержанные всхлипы Моники переходят в вой, похожий на сирену, и мы оба бросаемся к ней, пытаясь успокоить. Когда это отчасти удаётся, мы поднимаем её, поддерживая с двух сторон (очень неловко и неровно), и, оставив трупы и бельё, ведём обратно в поселение. Из-за деревьев, через поляну и в деревянные ворота, которые жалобно скрипят, открываясь.

Сразу за ними стоит Альберт, расхаживая и нервно затягиваясь сигаретой из нашей недавней добычи в горном приюте, кишевшем фуриями.

Он останавливается, когда охранник закрывает за нами ворота, бросает сигарету на землю и топчет её. Красное лицо жёстко застыло.

— Что, сука, случилось?!

Моника заметно сглатывает, делает неуверенный шаг вперёд и рассказывает ему дрожащим голосом, прерываемым всхлипами.

Лицо Альберта из ярко-красного от волнения становится белым от страха, а затем багровым от ярости. Мне всё тревожнее от одного взгляда на него. Эйнар обнимает меня за талию и крепко удерживает, без слов давая понять, чтобы я не вмешивалась.

— Как ты смеешь так рисковать жизнью нашего ребёнка, женщина?! — выплёвывает Альберт со своим акцентом с округлыми гласными, жёстко выговаривая слова из глубины горла.