Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 44

Виццавона — маленький городок, уютно расположившийся между лесистыми холмами, разделяющими северную и южную горные области Корсики. Он станет нашей следующей целью и первым настоящим городом, за который мы возьмёмся. Но прежде нужно дождаться новых обученных лучников из поселений, которые мы обезопасили за предыдущие недели, и это даёт нам столь необходимую передышку в собственном поселении.

Согласившись, что часовой тренировки в день вполне достаточно, я обнаруживаю, что меня стремительно затягивает водоворот домашних хлопот. От готовки и уборки до стирки и починки одежды. А значит, я, скорее всего, единственный человек, которому эти маленькие каникулы не в радость.

По сравнению с требующим изобретательности обучением новых лучников и волнением походной жизни и зачисток эти будничные занятия невольно вызывают у меня раздражение, какими бы необходимыми они ни были. Я постоянно напоминаю себе, что другие, в основном мужчины, заняты работой менее скучной, но ещё более неприятной: охотой на зайцев и муфлонов, последующим свежеванием и потрошением добычи, тяжёлым ремонтом ограды и зданий, рытьём отхожих ям. Однако эти напоминания тоже мало помогают, потому что каждый раз заставляют осознать, как сильно мне не хватает не только общества Эйнара, но и товарищества, связывающего меня с большинством учеников. Эйнара я вижу только по ночам. Остальных — лишь за едой. Мне не терпится снова уйти, и это чувство лишь немного смягчает возможность вновь сблизиться с Амитом, Кевином и особенно Моникой, поскольку круг наших нудных обязанностей совпадает.

Однажды сразу после обеда мы с ней сидим у потрескивающего огня в столовой, наслаждаясь короткой передышкой. Впервые с моего возвращения мы действительно остаёмся вдвоём, и я рада возможности поговорить с ней наедине. Она какая-то не такая, бледная и усталая. За обедом почти ничего не съела, чему я, с одной стороны, рада, поскольку мне позволено доесть её порцию похлёбки в дополнение к своей, но, с другой, это не на шутку меня тревожит.

— Ну, как ты? — мягко спрашиваю я. — Как у вас с Альбертом?

— Ну… хорошо, — неубедительно отвечает она, избегая моего взгляда.

Она меняет позу, и древний диван громко протестующе скрипит.

— Моника, что случилось, милая? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё.

Я наклоняюсь к ней, обеспокоенная тёмными кругами под глазами и усталыми складками, которым совсем не место на её юном лбу.

— Я знаю. Но не знаю, как тебе сказать, — она замолкает, когда мимо проходят две женщины, дежурящие за обедом, со стопками грязных тарелок в руках.

— Мне страшно говорить. Тебе будет тяжело это услышать.

Сердце ускоряется, и я чувствую себя так, словно нырнула в ледяную воду. Внезапно я с абсолютной уверенностью понимаю, что с ней.

— Ты беременна! — ахаю я. — Боже, и ты тоже?

Первый шок проходит, и я начинаю тревожиться, что она ждала от меня другой реакции. Радости и сердечных поздравлений. Возможно, предложения устроить праздник в честь будущего малыша. Я изо всех сил пытаюсь заставить мозг подчиниться и выдать хоть что-нибудь похожее на цивилизованный ответ.

— А кто ещё? — спрашивает Моника, озадаченная, но не обиженная.

Отчаяние на её лице позволяет мне прекратить поиски подходящих слов, чтобы выразить радость, которой я не чувствую. Потому что она и сама явно не в восторге от своего нового положения.

— Да одна женщина, которую мы встретили, неважно, — отмахиваюсь я. — Эм… ты хотела, чтобы это случилось?

— Нет! — заверяет она с недоверчивым возмущением, словно желая спросить, как такое вообще могло прийти мне в голову. — Но, думаю, Альберт хотел. Я говорила ему быть осторожнее. Но он часто не был, а я не могла его остановить…

— Вот ублюдок, — шиплю я, — убила бы его.

— Мне ужасно страшно, — признаётся она, и глаза наполняются слезами. — Я так боялась тебе сказать. Боялась потерять тебя как подругу.

— Милая, ни в коем случае, — искренне заверяю я и обнимаю её как раз в тот момент, когда мимо проходят ещё трое, бросая на нас любопытные взгляды. — Вот об этом можешь не волноваться.

— Может, пойдём куда-нибудь поговорим? — предлагает Моника. — Мне нужно постирать. Можем пойти к реке.

Мы собираем грязную одежду, берём два пластиковых таза и нашу порцию стирального порошка из пыльной подсобки. Затем идём к ближайшему ручью, скрытому за теми самыми деревьями, среди которых прятались заражённые, уничтоженные мной по нашем прибытии. Землю покрывают мягкий мох и папоротники цвета ржавчины. Ручей мирно журчит по каменистому руслу, и мы опускаемся рядом на колени, на мягкие сухие сосновые иголки, готовясь к стирке.

Мы с Моникой долго разговариваем. По её подсчётам, срок около трёх месяцев. Шестерёнки моего измученного разума с почти инстинктивной за годы точностью подсчитывают, что она, должно быть, забеременела в первый же месяц отношений с Альбертом. Зависть и стыд захлёстывают меня в равной мере. Лишь искреннее беспокойство за неё позволяет придать лицу выражение сочувственной беспристрастности. У женщин в семье Моники из поколения в поколение были сложные роды, большинству требовалось кесарево сечение, чтобы благополучно родить. Поэтому перспективы подруги особенно мрачны.

— Когда я узнала, то сразу поняла, что мне конец, — сокрушается она, но глаза у неё сухие, широко раскрытые и ярко блестят от ужаса.

Я бью рубашкой Эйнара о камень, выбивая последние остатки воды и грязи, мокрый шлепок приносит удовлетворение. Пальцы онемели от холода, кончики побелели, кожа сморщилась и размякла.

— Ты ведь не знаешь, что у тебя будут сложности, — пытаюсь утешить Монику, надеясь, что мне удаётся не выдать голосом полное отсутствие уверенности. — Ты намного моложе, чем были твоя мама и сёстры, когда рожали.

Она неохотно кивает, и на лице отражается мой собственный скептицизм.

— К тому же у нас ещё шесть месяцев. Возможно, к тому времени мы сумеем расчистить путь к какой-нибудь больнице. И у нас есть доктор Мартин и доктор Родригес, не говоря уже о Дэйве, Кевине, Джоше и Амите. Когда придёт время, в твоём распоряжении будет огромная медицинская бригада.

Я кладу рубашку в стопку более или менее чистой одежды и беру другую, на этот раз свою, из куда большей грязной кучи.

— Может, я его потеряю, — голос Моники едва слышен. — Может, потеряю сейчас, пока он ещё маленький. О боже, пожалуйста, пусть я его потеряю.

Она краснеет от смятения, и глаза снова наполняются слезами. Я с трудом сглатываю и, не глядя на неё, погружаю рубашку в обжигающе холодную мыльную воду в тазу, держа руки под водой гораздо дольше, чем нужно.

— Прости меня, я знаю, ужасно такое говорить. Ты, наверное, меня ненавидишь. Ты была бы так рада родить ребёнка, даже рискуя умереть, да?

— В твоём возрасте? Ни за что, — тяжело вздыхаю, усиленно моргая, чтобы не дать слезам навернуться на глаза. — И даже когда мы с Петром только начали пытаться. Но теперь, после всего? Не раздумывая.

— А я нет. Я не хочу умирать. Ох, Ренни, почему Бог обременяет меня тем, что для тебя стало бы величайшим даром? Почему? Я знаю, что должна доверять Его замыслу, но хочу понять.

Я туго выкручиваю рубашку, выжимая воду и грязь, костяшки пальцев белеют от усилия.

— Если бог существует, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, — то, по-моему, он нас всех ненавидит.

Моника вяло и рассеянно мнёт свою рубашку в мыльной воде, но при этих словах останавливается и смотрит в мою сторону. Замирает, бледнея, кровь мгновенно отливает от лица. Сначала я думаю, что причина в сказанном мной. Но будь это так, она бы стала спорить или перевела разговор на другую тему, как бесчисленное множество раз прежде. И я осознаю две вещи. Во-первых, позади меня кто-то или что-то опасное. Во-вторых, в своей рассеянности я не взяла лук.