Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 43

— Нет, но нам и правда нельзя позволять тебе так кричать, — говорит он и без особых церемоний затыкает мне рот куском ткани.

По текстуре и смутно интимному запаху я понимаю, что это моё бельё, и смакую его вкус унижения.

— Вот моя хорошая девочка. Теперь можешь быть свободной.

Его руки снова на моих бёдрах, и наконец он больше мне не отказывает — разве что себе самому, ведь он не спешит, раз за разом доводя меня до удовлетворения, пока я не начинаю неудержимо дрожать на грани сознания и беспамятства. Каждая клеточка моего тела существует лишь ради мощных потоков, расходящихся от места нашего соединения, и наша связь остаётся единственной нитью, удерживающей меня во внешнем мире.

— Так… что на тебя нашло? — спрашивает Эйнар некоторое время спустя, когда мы лежим рядом на неровной земле с редкой растительностью.

Ноздри щекочет запах сырой земли. Я прислушивалась, ожидая уханья совы, но больше его не слышала. Возможно, птица улетела. Ночь тёмная, и, хотя воздух по-горному свеж, отсутствие света делает его густым, интимным, обволакивающим, словно кокон.

— Ну… — тяжело вздыхаю, обдумывая ответ. — Скажи, только честно, пожалуйста. Между нами для тебя бывает ощущение пустоты? Оттого, что всё это бесплодно, понимаешь… с точки зрения природы?

Моя голова лежит у него на плече, и я скорее чувствую, чем вижу, как он шевелится, резко взглянув на меня сверху вниз.

— Эм, Рен, насколько я помню, я вообще-то стараюсь сделать так, чтобы ты не забеременела, — он немного неуверенно запинается. — Ну, тем, что… достигаю собственного финала снаружи…

— Я в курсе, — сухо заверяю я его. — Но тебя не беспокоит, что в этом, по сути, нет необходимости? Что мы, скорее всего, никогда не сможем вместе создать новую жизнь?

— Думаю, мы скорее разрушительная сила, девочка моя. Оба.

— Я серьёзно. Разве иногда это не кажется бессмысленным без цели, для которой предназначено?

Он приподнимает меня так, чтобы мы могли говорить лицом к лицу, хотя я различаю лишь блеск его глаз.

— Рен, — с нажимом говорит он, — не знаю, как ещё это выразить… За всю мою жизнь, в которой мне на многое было похуй, ни на что мне ещё не было настолько похуй, как на это.

Я не принимаю его слова легкомысленно. Как бы ему ни нравилось вытягивать из меня похабщину, сам он в разговорах со мной почти не ругается. А если ругается, то для убедительности.

Я с сомнением киваю, не зная, видит ли он это.

— И потом, цель, для которой предназначено? Да брось. По мне, ребёнок был бы в лучшем случае побочным результатом того, что между нами. Совсем не целью. Нет, послушай, — почувствовав, что я собираюсь возразить, он находит рукой моё лицо и прижимает палец к губам, заставляя замолчать. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, но даже в природе дети — лишь результат удовлетворения потребности. А не сама её цель.

— Угу-угу, — раздаётся прямо над нами, словно в подтверждение слов Эйнара. Сова даёт знать, что до сих пор здесь.

— Я не такой, как Петр. Смотреть на тебя и видеть лишь единственное, чего ты не можешь, — всё равно что смотреть на Сикстинскую капеллу и видеть только здание. И это говорит лишь о том, кто смотрит. Не о тебе.

Он кладёт ладонь мне на низ живота, туда, где под одеждой скрыт шрам. Я подавляю желание сбросить её, понимая, что Эйнар выбрал именно это место не случайно.

— Ты завораживаешь, Рен, ты единственная в своём роде. Почти с первой встречи я понял, что ты такая же, как я. Волк среди овец.

Я чувствую его улыбку где-то чуть выше уголка моего глаза.

— Без тебя мир был серым, а теперь в нём есть краски. Вот что для меня важно.

Становится холоднее, и я прижимаюсь к нему теснее. Он тут же крепче обнимает меня, согревая теплом собственного тела.

— Я никогда тебе не рассказывал, но моя мать ушла вскоре после моего рождения. Вернулась в Норвегию и больше не приезжала. После развода ни разу не попыталась связаться с отцом. Ни разу обо мне не спросила.

— Ох, Эйнар, мне так жаль, — я приподнимаюсь на локте и целую его, не обращая внимания на землю и камешки, впивающиеся в предплечье. — Теперь мне стыдно за каждый раз, когда я жаловалась тебе, что никогда не знала отца. Почему мне даже в голову не пришло, что у тебя всё могло быть хуже?

Эйнар издаёт неопределённый горловой звук, выражая своё спокойное отношение к этой теме.

— Я хочу сказать, что на собственном опыте убедился: появление ребёнка всегда ставит отношения под угрозу, всегда их меняет, — он на секунду замолкает, задумавшись. — Зачем рисковать тем, что уже совершенно? Всё удовольствие, которое я могу получать с тобой, никогда не сталкиваясь с последствиями своих действий. Вся страсть, которую никогда не погасят обременительные потребности её собственных плодов…

Произнося последние две фразы, он начинает дышать медленнее, меняет позу, всё его тело напрягается, когда он целует меня с необычной нежностью, а руки находят мои бёдра.

— Если бы только не было чего-то такого притягательного в том, чтобы стать мужчиной, который наконец даст тебе то, чего ты больше всего хочешь, — он глубоко вдыхает, и я чувствую, как он замирает в темноте, словно человек, принимающий судьбоносное решение. — То есть… я готов попробовать. Если тебе нужен тот крошечный шанс, который я могу дать?

Я застываю, сердце ускоряется, в горле внезапно пересыхает, нереальность его предложения обрушивается на все мои чувства.

— Ты серьёзно?!

— Всегда.

— Но ты же только что сказал…

— Я знаю, что сказал.

— Но ты ведь понимаешь, насколько это маловероятно!

— Я не об этом спросил.

— Даже если бы это случилось, это было бы так опасно.

— Боюсь даже думать. Но хочу, чтобы выбор был за тобой.

— А если невозможное всё-таки случится и я сразу забеременею? Я нужна тебе для зачисток!

Эйнар тяжело выдыхает с преувеличенным нетерпением. Хотя я не могу толком разглядеть его лицо, представляю выражение. Приподнятые брови, глаза, как всегда, острые и проницательные, и лёгкая улыбка в уголках рта.

— Ты хочешь этого или нет, Рен? Только это тебе и нужно решить, всё просто. Об остальном позабочусь я, что бы ни случилось.

Ответ вертится на языке, и всё же я медлю. Да, я хочу этого, чёрт возьми, хотя знаю, что не должна. Не только потому, что мы с Эйнаром знакомы недолго. И даже не потому, что, как я только что заявила той неряшливой женщине в красном, намеренно беременеть во время худшей пандемии в истории совершенно безответственно. С лицемерием я смогу жить. Нет, главная причина, по которой я должна отказаться, — я знаю, знаю, что в моих обстоятельствах надежда может привести лишь к разбитому сердцу. Я должна сказать «нет»…

— Мой ответ — да, — вместо этого говорю я, одновременно ликуя и смиряясь. — Да, я приму любой шанс, какой только могу получить.

Он очень тяжело выдыхает, дыхание дрожит, и его поза меняется, выдавая тревогу человека, который понимает, что сейчас произойдёт то, чего он боялся.

— Это почти невозможно, — я провожу ладонью по его лицу. — Мой хирург сказал, что, скорее всего, ничего не получится даже с помощью современной медицины, не говоря уже о том, чтобы без неё.

— Я знаю. Сомневаюсь, что иначе у меня хватило бы смелости даже предложить это, зная, чем ты рискуешь. Как бы ни была привлекательна мысль увидеть твою киску, покрытую моей спермой, — он находит меня в темноте, и его губы прижимаются к моим с взволнованной настойчивостью.

— Так вот что тобой движет. Надо было догадаться…

Сова ухает в последний раз и улетает, громко взмахнув крыльями.

21

ЖРЕБИЙ БРОШЕН

Осень уже в разгаре, и, хотя большинство дней по-прежнему солнечные, воздух свеж и прохладен, а дни становятся заметно короче. Мы на несколько дней возвращаемся в Аску и наслаждаемся заслуженным отдыхом, зачистив весь горный район вплоть до Виццавоны.