Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 3
Автоматическая дверь с шорохом закрывается за нашими спинами, и здание нашей клиники репродуктивной медицины остаётся позади. Мы идём к машине, припаркованной у дороги, вдоль которой тянутся унылые тополя. Я глубоко вдыхаю носом, наслаждаясь свежим весенним запахом листвы в воздухе. Несмотря на шум машин, доносящийся с главной дороги сразу за углом, меня окутывает безмятежный покой. Всё позади, и как минимум две недели мне не придётся переступать порог этой чёртовой клиники.
— Может, просто отменим ужин и поедем домой? — предлагаю я Петру, изнемогая от одной мысли, что весь вечер придётся притворяться, словно между нами нет никакого напряжения.
Я бы предпочла отправиться на стрельбище и выместить досаду на тренировочной мишени, чувствуя, как тетива лука дрожит в руке, а в голове царит блаженная пустота.
— У меня всё равно куча работы, — добавляю я, прежде чем Петр успевает ответить. — Осталось ещё около десяти тысяч слов, а срок сдачи через неделю. Мне бы пригодилось лишнее время на работу.
Я решаю не говорить, насколько больше мне хочется провести вечер, погрузившись в исторический любовный роман, который я перевожу. Всего несколько предложений перенесут меня в грубый, но притягательный мир викингов, покоряющих и английские земли, и прекрасных дев. Такая желанная перемена обстановки по сравнению с моей собственной жизнью.
— Забудь. Ты и так уделяешь работе больше времени в ущерб личной жизни, чем кто-либо из моих знакомых, — Петр наконец смотрит на меня через капот нашей сине-зелёной «Шкоды». — У тебя сегодня день рождения! Я буду чувствовать себя последним мудаком, если мы сегодня никуда не пойдём.
Нет. Не будет. Зато он будет плохо выглядеть в социальных сетях, где постоянно сидит, если не выложит обязательную ежегодную фотографию того, как ведёт меня отмечать день рождения.
— Я бы предпочла никуда не идти, — признаюсь, опуская взгляд. — Мне не хочется праздновать. В конце концов, что тут вообще праздновать? То, что двадцать шесть лет назад моя мать сделала то, чего мне самой, скорее всего, никогда не доведётся?
— Почему всё всегда должно сводиться к этому? — стонет Петр, опускаясь на водительское сиденье.
Я следую его примеру и сажусь рядом, тоже тяжело вздохнув.
— Не знаю, — говорю я ему. — Прости, ладно? И знаешь что? Хорошо, давай пойдём и попробуем поговорить о чём-нибудь другом. Как тебе?
В результате моего неохотного согласия в тот вечер мы сидим на обогреваемой террасе какого-то ресторана на Староместской площади, потягивая безалкогольное игристое вино из высоких изящных бокалов.
Краем глаза я различаю Орлой2, знаменитые пражские астрономические часы. Уже стемнело, но туристы по-прежнему позируют для фотографий перед этим сказочным устройством с золотисто-синими циферблатами и тонкими, похожими на стрелы стрелками, указывающими на знаки, которые всегда смутно напоминают мне магические руны.
— Мило с твоей стороны найти место, где подают безалкогольное игристое, — говорю Петру, чтобы нарушить повисшее между нами молчание.
Молчание, которое из-за гула голосов и суеты остальных гостей вовсе не является тишиной, но оттого ощущается ещё острее на фоне множества весело звучащих вокруг голосов.
— Я стараюсь, — он награждает меня улыбкой, обнажающей ровные зубы. — Ты, может, не всегда замечаешь, но я стараюсь.
— Замечаю, — заверяю я его, — и ценю это.
— Не знаю, — он проводит рукой по тёмным волосам, на мгновение обнажая залысины — редкий изъян в его тщательно выпестованной3 внешности. — Мне кажется, я больше не делаю тебя счастливой.
Становится прохладнее, и я чуть передвигаю стул, чтобы оказаться прямо под грибовидным обогревателем, который излучает приятное тепло над нашими головами.
— Это потому, что сейчас я вообще не особенно счастлива. Ты не виноват, — обвожу пальцем край бокала, избегая встречаться с ним взглядом.
— Просто надеюсь, что всё наладится, когда у нас наконец появятся дети.
— Если у нас когда-нибудь появятся дети, — пессимистично поправляю я его. — И разве мы не собирались сегодня об этом не говорить?
К счастью, в этот момент официант в смокинге приносит наши блюда, избавляя Петра от необходимости отвечать. Следующие несколько минут я притворяюсь, будто всецело поглощена пёстрым сочетанием запечённой утки, краснокочанной капусты и картофельных кнедликов на моей тарелке, от которой поднимается пар с ароматом одновременно праздничным и домашним, словно от торжественного воскресного обеда.
Как часто в детстве, а потом в юности я слышала фразу «когда у тебя будут дети» или что-то подобное? «Поймёшь, когда появятся свои дети». «Учись сейчас, потому что, когда родишь ребёнка, уже не сможешь». «Путешествуй, пока можешь, потому что, когда обзаведёшься семьёй, будет сложнее». «Жизнь по-настоящему начинается, только когда у тебя появляются дети»… Я слышала это от родственников, учителей, друзей, родителей друзей, коллег, авторов, чьи произведения переводила, случайных людей в метро, рабочих, нанятых обустроить нашу новую гардеробную, — по сути, почти от каждого, с кем когда-либо разговаривала дольше нескольких минут. И все до единого всегда говорили «когда», а не «если». Словно обзавестись семьёй — всё равно что дышать, что-то, что все делают почти бессознательно, автоматически.
Но если это должно быть настолько само собой разумеющимся, настолько простым, что практически гарантировано, то кем меня делает неспособность на это? Как мне чувствовать, что моя жизнь имеет хоть какой-то смысл, если на древе эволюции я всего лишь мёртвая ветвь, от которой не растут другие? В моём лице природа исправляет ошибку, которую допустила, сочетая гены. Я — ошибка, которой запрещено воспроизводить себя дальше. Невозможно видеть ценность в чём-либо из того, что я делаю, когда безжалостный процесс естественного отбора столь недвусмысленно даёт понять, что её нет.
К счастью, суматоха неподалёку вырывает меня из мыслей, полных жалости к себе. Через несколько столиков от нас один из посетителей требует «Московского мула» на английском с сильным акцентом. Молодой прыщавый официант без конца извиняется за то, что не знает, что это такое. Люди разворачиваются на стульях, вытягивают шеи, чтобы посмотреть. Кажется, прыщи бедного официанта становятся ещё краснее, когда кровь приливает к его лицу. Испытывая отвращение к этой сцене, я откладываю нож и вилку и встаю, чтобы протиснуться поближе к ним между тесно расставленными столами.
— По сути, это водка, имбирное пиво и сок лайма. Я видела в вашем меню эти ингредиенты, так что вы, наверное, сможете приготовить этот коктейль, — пытаюсь я доброжелательно объяснить юноше.
Но мой голос тонет в оглушительном, действующем на нервы рычании тучного недовольного посетителя. Металлический стул неприятно скрежещет по каменным плитам террасы, когда тот вскакивает с быстротой, которая кажется невероятной при его комплекции. Я инстинктивно отступаю, едва не споткнувшись о ножку стоящего позади стола. Недовольный гость бросается на худенького официанта под звон бокалов, грохот столовых приборов и падающих свечей, с мощным яростным рёвом сбивая его с ног. Я с болезненной заворожённостью смотрю, как пухлое лицо с оскаленными зубами и выпученными глазами придвигается всё ближе и ближе к шее юноши.
Требуются четверо мужчин, чтобы оттащить нападающего от жертвы и удерживать его до приезда полиции, незадолго до которой прибывает скорая помощь.
— Зачем и как он, блядь, это сделал? — недоумевает Петр. Его потрясённое лицо освещают вращающиеся синие и красные проблесковые маячки.
— Должно быть, он под наркотиками, — предполагаю я, и кровь всё ещё бурлит от извращённого изумления перед силой агрессии нападавшего.
2
ОСКОЛКИ МЕЧТЫ
