Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 38

— Вот моя девочка, уже такая мокрая для меня, — злобно мурлычет он.

У основания позвоночника начинает нарастать блаженство.

— Эйнар, пожалуйста, прекрати, — умоляю я без всякой убедительности.

— Скоро, дорогая, — его хриплый голос соблазнительно щекочет ухо. — Но сначала я заставлю тебя вскрикнуть для меня.

Прежде чем я успеваю снова его умолять, его пальцы совершают умелое круговое движение, и я больше не могу сдержать постыдный, восторженный стон, вырывающийся из горла. Верный слову, Эйнар тут же отпускает меня, и моё смущение лишь усиливается оттого, насколько сильно тело хочет продолжения.

Сгорая от стыда, я оглядываюсь, чтобы оценить ущерб. Большинство наших людей стоят слишком далеко и могли видеть лишь то, как Эйнар держит меня за волосы. Финли отправился к джипу, как ему и велели, а Расс куда-то отошёл. Только Альберт стоит относительно близко, откровенно глядя в нашу сторону. Но он выглядит недостаточно довольным, чтобы знать всё, что сделал Эйнар.

Значит, не так уж плохо. Это была месть наедине, пусть и с явным намёком на то, что дальше будет хуже, если я не усвою урок. Но могло быть и хуже.

И всё же я открываю и закрываю рот, словно выброшенная на берег рыба, а слёзы подступают слишком внезапно, чтобы я успела их сдержать. Я поворачиваюсь к Эйнару, стараясь не дать Альберту увидеть, что плачу. Лицо Эйнара смягчается, и, надо отдать ему должное, его губы слегка размыкаются в выражении искреннего сожаления. Не то чтобы я хоть на секунду верю, будто это повлияет на его решение насчёт ёбаного амбара.

— Если милорд будет столь любезен и милостиво позволит, я понаблюдаю за его поджогом издалека, — объявляю нарочито официальным, дерзким тоном.

Не дожидаясь ответа, я решительно ухожу, по пути минуя разрозненные группы наших лучников. Когда прохожу мимо, Дэйв вопросительно поднимает бровь, но я качаю головой в ответ на невысказанный вопрос, не желая разговаривать. Карабкаюсь вверх по склону и устраиваюсь на ближайшем выступе светло-серых скал. По иронии, отсюда открывается наилучший вид на то, как безумная идея Эйнара безупречно воплощается в жизнь.

За вторую половину дня он несколько раз поднимается на крышу с полной канистрой бензина и выливает его в окно. Наконец он взбирается по лестнице со стеклянной бутылкой, в которой, как я предполагаю, бензин, слитый из джипа. В горлышко заткнута тряпка. Всё у меня внутри напрягается, и на мгновение я забываю злиться на него, отчаянно надеясь, что он не пострадает. Эйнар поджигает тряпку, бросает бутылку в окно и быстро спускается по лестнице как раз в тот момент, когда из амбара доносится негромкий хлопок. Рычание заражённых становится громче и беспокойнее, отчётливо слышное сквозь тихий ветер.

Не сходя с места, я часами смотрю, как горит постройка, как постепенно обрушиваются крыша и стены, а едкий запах дыма щиплет ноздри. Громкий смех снизу говорит о том, что всем, кроме меня, зрелище нравится. Словно назло мне, с сумерками начинается короткий, но сильный ливень, гасящий последние языки огня среди обугленных балок и почерневших тел. Я отказываюсь уходить. К счастью, на мне тонкая непромокаемая куртка, поэтому я не промокаю насквозь. Не то чтобы это могло ещё сильнее испортить мне настроение.

Когда темнеет, ко мне поднимается Эйнар, принося банку тунца и немного тёмного ржаного хлеба.

— Уйди, — свирепо шиплю я. — Сейчас я даже смотреть не хочу на твою тупую рожу.

— Предпочла бы вместо этого на ней посидеть, как вчера?

Вообще-то да. Именно это я и предпочла бы. Но ни за что на свете не признаюсь ему в этом сейчас.

— Рен, прости.

— Ты ничуть не жалеешь, что так поступил!

— Нет, не жалею, — он опускается рядом на колени и берёт моё лицо в ладони. — Но мне жаль, что я довёл тебя до слёз, — говорит он с тихой искренностью.

— Ну конечно, — усмехаюсь я.

Злость понемногу отступает, но будь я проклята, если позволю ему это заметить.

— Ты ещё чего-то хотел? Придумал очередное садистское напоминание о моей истинной роли? Или просто решил, что пора мне снова исполнять свои обязательства перед тобой, нравится мне это или нет? Зная тебя, в любом случае мне, наверное, стоит снять брюки и над чем-нибудь нагнуться, да?

— Нет, Рената, — мягко говорит он. — Хотя оба варианта чрезвычайно заманчивы. Послушай, здесь сыро, поблизости нет леса, а тучи ещё со вчерашнего дня обещали дождь. Я знал, что опасности нет…

— Для тебя была, — замечаю я. — Крыша могла обвалиться. Взрыв мог оказаться сильнее и унести тебя с собой. Огонь мог распространиться быстрее и отрезать тебе выход…

— Поэтому ты плакала? Потому что боялась за меня? — нежно спрашивает он.

— И поэтому тоже, — неохотно признаюсь я, — но ещё потому, что ты меня унизил.

Я рада покрову сгущающейся темноты, скрывающему новые слёзы в моих глазах.

— Унизил. Сильно, — он говорит едва слышно и касается моего бедра в безмолвном извинении. — Но ты перешла черту, девочка моя.

— Да неужели? И какую же? — спрашиваю, вновь начиная злиться.

— Одно дело — не соглашаться со мной, в этом ничего плохого. Но я не позволю тебе, именно тебе, называть мои слова глупостью при других. Особенно при грёбаном Альберте, — жёстко отвечает он. — Я не мог позволить ему и его новой шайке приятелей думать, что подчиняюсь твоим приказам.

— Что ж, прошу прощения у твоего бедного маленького самолюбия, которое, оказывается, такое хрупкое! — огрызаюсь я.

Он напрягается и прикусывает губу, вероятно борясь с собой, чтобы не накричать на меня или не сделать чего похуже. Но это быстро проходит, и, когда он снова заговаривает, голос звучит ровно и терпеливо:

— Ты не понимаешь. Я не против, если ты задеваешь моё самолюбие. Но стоит тебе достаточно часто противоречить мне и оспаривать мои решения при всех, как и другие начнут делать то же самое. Тогда кому-нибудь придёт в голову попытаться занять моё место. Или сразу нескольким. Нам на руку, что меня выбрали почти единогласно. Что мои люди не грызутся из-за того, за кем идти. Отсутствие разногласий позволяет нам действовать эффективно. Понимаешь, о чём я?

Я обдумываю его слова, затем медленно киваю, внезапно чувствуя себя настолько же опустошённой, насколько до этого была взвинчена.

— Впредь подумай, стоит ли растрачивать нашу удачу на то, что этого не заслуживает. На ссору со своим мужчиной, а не со своим лидером. В следующий раз сможешь различить одно и другое?

Мой лук лежит рядом, и я провожу пальцами по его прохладному карбоновому верхнему плечу, прежде чем резко поднять взгляд на Эйнара.

— Смогу, — говорю я. — Если ты окажешь мне ту же любезность.

Он удивлённо моргает, вскидывая брови.

— Я твоя шлюха, — я вижу, как он вздрагивает от этого слова. — Это правда. И более того, мне это нравится. Мне нравится быть твоей шлюхой больше, чем когда-либо нравилось быть чьей-то девушкой. Тем не менее там, — я развожу руки, указывая не столько на природные просторы, сколько на наше скромное войско, — на людях я капитан твоих лучников. Думаешь, ты бы зашёл так далеко без меня?

Его губы размыкаются, но я не даю ему ответить:

— Так вот, подумай ещё раз! Чтобы я могла делать то, что делаю, тебе нужно, чтобы они уважали и меня. Не подвергай это уважение такой опасности. В следующий раз лиши меня еды. Поручи какую-нибудь мерзкую, тяжёлую работу. Выпори — в конце концов, это твой любимый способ. Но не срывай маску, которую я ношу для других. Я уже говорила, шлюха под ней — только для твоих глаз.

Он снова закрывает рот и коротко кивает, на лице отражается множество чувств. Тревога морщит лоб, вокруг глаз залегает вина, но уголки рта порочно расслабляются.

— Я тебя понял. Но ты ведь знаешь, что я никогда не поступил бы с тобой так, как с остальными. Это всё равно что низвести тебя до их уровня, — он морщится словно от отвращения и решительно качает головой. — Нет. К тебе только особое отношение. Даже когда ты доводишь меня до белого каления.