Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 34

Он тяжело вздыхает, растирая лицо. Я тянусь за пледом и укрываюсь. Про холод я давно забыла, но вдруг чувствую себя неуместно обнажённой.

— Не знаю, в какой именно момент и даже почему, но в ту ночь всё стало грубее. И стало совершенно ясно, что ей такое не нравится. Вдруг она уже не дралась со мной в шутку, а сопротивлялась по-настоящему. И я не сразу остановился. Потому что её отказ, её слабое сопротивление, абсолютная власть, которая у меня была над ней… блядь, меня это возбуждало.

Он поднимает глаза и смотрит прямо в мои. Кровь словно леденеет, каждый удар сердца посылает по груди волну холода.

— Ты её изнасиловал? — шёпотом задаю я вопрос, который так страшно произнести, что меня накрывает сильнейшая тошнота.

— Нет, — тут же отвечает он к моему огромному облегчению и с такой искренностью, что я ему верю. — Нет, не изнасиловал. Мне хотелось бы думать, что я бы этого не сделал. Но я остановился, только когда раздел её и прижал под собой, совершенно беззащитную. Словно в голове щёлкнул выключатель. Только тогда она заплакала…

Его губы кривятся от такой сильной ненависти к себе, что это потрясает меня ещё больше, чем признание. Я чувствую нежеланный укол жалости к нему. К злодею, чьих тёплых объятий жажду, даже пока он рассказывает о своих преступлениях.

— Разумеется, после этого она не хотела меня видеть. На следующий день я написал ей и заверил, что, если она обратится в полицию из-за нападения, я признаю вину и приму любые последствия. Я почти надеялся, что она так и поступит. Но она не стала.

Его тон и взгляд почти не оставляют сомнений в искренности раскаяния.

— После этого я не мог остаться. Мы оба учились в Рейкьявикском университете, и она выходила из помещения, стоило мне войти, или переходила улицу, чтобы не идти по одному тротуару со мной. Она убегала при виде меня. Это было невыносимо. Поэтому я перевёлся в Эдинбургский университет и уехал из страны, чтобы ей больше не приходилось со мной сталкиваться. Интересно, знала ли она когда-нибудь, что я раскаиваюсь? Интересно, имело ли это для неё хоть какое-то значение? Наверное, нет.

— Возможно, имело, — мягко говорю я, но сомневаюсь в собственных словах.

— С тех пор я так и не возвращался в Исландию, как бы сильно ни хотелось. Даже на похороны отца. Слишком прочно убедил себя, что не имею права, пока она там.

Я моргаю, и из глаз текут слёзы.

— Ты знаешь, что с ней стало? — нерешительно спрашиваю я. — У неё нормально сложилась жизнь?

— Ну, она окончила университет и стала психотерапевтом, как всегда хотела. И вышла замуж за человека, который, я знаю, был гораздо лучше, чем я когда-либо стану. Не прошло и года, как она забеременела.

Я улыбаюсь и впервые на моей памяти не испытываю ни зависти, ни обиды на эту женщину, которой так легко дался путь к материнству.

— Надеюсь, она была счастлива. Вскоре после Вспышки мне написал старый сосед отца, Гуннар, помнишь, я рассказывал о нём? Он сообщил, что её убили. На неё напал заражённый турист. Она была на третьем триместре.

Несколько мгновений мы оба молчим.

— Поэтому, оставаясь наедине с женщиной, я никогда не выпиваю столько, чтобы опьянеть, — говорит он спустя некоторое время. — Я больше не хочу ни с кем так поступить. Но не могу лгать ни тебе, ни себе. Та тёмная часть меня, которая тогда это сделала, которая от этого тащилась… она до сих пор во мне. И всегда будет. Я её контролирую, а не она меня. Но временами мне хочется ей поддаться.

Он сковывает меня взглядом, безжалостно заставляя слушать свои жестокие слова.

— Я рассказал тебе это, потому что, вопреки всем моим ожиданиям, ты, кажется, в меня влюбляешься. А тебе совершенно не стоит этого делать. Я далеко не хороший человек.

— Ты никогда им и не притворялся.

— Айе, и потому я никогда не ожидал увидеть в твоих глазах хоть что-то похожее на доверие, когда ты смотришь на меня. Ненависть? Да, поначалу. Страх? Определённо да. Трепет? Надеялся на это. Но не доверие. И оно творит со мной что-то безумное. Рен, я хочу его заслужить, поэтому и рассказываю тебе всё это. Потому что ты думаешь, будто тебе всё равно, кто я. Но я знаю, когда я причиню тебе боль, тебе станет не всё равно.

— Мне будет всё равно, если ты причинишь боль мне, — усмехаюсь я. — Вот когда ты причиняешь её другим, всё становится… сложнее.

Я глубоко вдыхаю, ещё плотнее закутываясь в плед.

— Что это значит? — спрашивает он с агрессией в голосе, которая, как я понимаю, выдаёт прежде всего панику. Но когда я не отвечаю, воинственные нотки исчезают, оставляя лишь чистый страх: — Рен, ответь мне.

Кривая горбинка в верхней части его сломанного носа заметнее в тенях, придавая ему ястребиный, хищный вид. Но рот смягчается, губы становятся полными и уязвимыми, словно у юного мальчика.

А затем, когда я всё ещё не отвечаю, в его голосе появляется явная мольба:

— Рен, я лишь имел в виду, что тебе стоит быть осторожнее. А не то, что тебе следует… что-то задумать. Этого я не потерплю.

Мне так легко найти оправдания его поступку. Он был пьян, и это случилось очень давно. Он остановился. Многие мужчины творят вещи похуже и никогда не признают, что сделали что-то дурное. Он признался, хотя мог вообще тебе не рассказывать.

Легко, потому что меня это волнует далеко не так сильно, как, я знаю, должно бы. Хороший он человек или плохой, для меня примерно так же важно, как загрязнение воздуха для утопающего, судорожно пытающегося вдохнуть.

Впервые за много лет мне не отвратительно просыпаться и понимать, что, к сожалению, ночью я так и не перестала дышать. До встречи с ним я была ходячим трупом. Он мне нужен.

И именно это, больше всего остального, вызывает леденящий ужас, который ползёт по коже, словно мириады муравьёв. Потому что я не хочу нуждаться ни в ком и ни в чём. Мне так долго придавало силу то, что нечего терять, что, по иронии, само это состояние превратилось в то, что я боюсь потерять. Особенно из-за кого-то настолько непредсказуемого и противоречивого, кто с равной вероятностью может заставить меня пожалеть о том, что я сдалась, или радоваться этому.

— Если ты не лжёшь о том, что хочешь заслужить моё доверие, дашь мне немного времени всё это обдумать? — нерешительно спрашиваю я. — Совсем немного времени, больше ничего.

По его лицу на миг пробегает мрачная вспышка гнева, губы сжимаются в жёсткую линию. Но он отвечает без злобы и нетерпения:

— Хорошо, дам. Мне это не нравится, но, если нужно, я дам тебе время.

17

НЕТ ЕСТЕСТВЕННЫХ ВРАГОВ

Тусклый свет столовой подчёркивает тёмные круги под глазами Моники. Мы сидим друг напротив друга в конце стола, что даёт нам возможность поговорить относительно наедине. Дэйв и Кевин рядом с нами обсуждают с Амитом и Джошем эффективность разных антисептических растворов.

— Но на что именно он злится? — спрашиваю я достаточно тихо, чтобы за дружеским гулом в зале вопрос услышала только она. — Ты не сказала ничего, что хоть сколько-нибудь походило бы на вескую причину грубить тебе.

Она смотрит мимо меня на горящий камин, в её глазах отражается пламя. Она слегка хмурится, отчего светлые брови почти сливаются в одну линию, словно крылья большой птицы.

— Ну… думаю, он переживает из-за завтрашнего ухода, — говорит она, теребя косу и бегая глазами по залу.

— А, — отвечаю я. — Это понятно. Хотя срываться на тебе ему всё равно не стоило.

Моника пожимает плечами и отпивает воды.

— Тогда я с ним поговорю. Мы начинаем с горных поселений. Думаем, большинство из них пустые или почти пустые. Учитывая смертность среди заражённых, я удивлюсь, если где-нибудь нам встретится больше пятидесяти. Я не говорю, что опасности совсем нет, но… в общем, если прижмёт, я, наверное, и одна справлюсь. Пусть считает это продолжением тренировок.