Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 35

— Нет, — Моника ставит стакан. — Он не из-за этого переживает. Он переживает, что оставит меня здесь одну.

Кто-то громко смеётся прямо у меня за спиной. В этом звуке есть что-то отдалённо напоминающее ослиный рёв.

— Ты будешь под надёжной охраной, — терпеливо говорю я. — Здесь всегда будут оставаться хотя бы четверо лучников. И мы будем регулярно возвращаться, поначалу примерно раз в четыре дня.

— Он переживает, что я останусь здесь одна с другими мужчинами.

Моника произносит это так тихо, что я бы не была уверена, правильно ли расслышала, если бы не слегка обиженное выражение её лица.

— А, — снова говорю я, не зная, как ещё отреагировать.

От необходимости придумать более подходящий ответ меня избавляет входная дверь, открывающаяся с характерным скрипом. Как обычно, входит Эйнар, пригнув голову, чтобы не удариться о притолоку. Он выпрямляется, высокий, красивый и внушительный, и направляется к главному столу. За ним следуют Финн, Рассел, Жан-Люк и, наконец, Альберт, бросающий на Монику твёрдый, но непроницаемый взгляд. Она тут же краснеет.

Втайне я думаю, что никогда не пойму, что она в нём нашла. Ненавижу то, как он с ней разговаривает, даже когда не сердится на неё без малейшей веской причины. Словно каждой фразой стремится высмеять и принизить. Я знала таких мужчин, которые проявляют привязанность язвительными замечаниями. Плохо завуалированной критикой, как будто подразумевающей, что они достаточно близки с партнёршей, чтобы позволять себе подобные слова, но в конечном счёте унижающей её. Терпеть не могу таких мужчин.

Прошлым вечером я недвусмысленно высказала это Эйнару, к его явному неудовольствию. По моему желанию после его признания близости между нами не было. Я даже перенесла вещи обратно в унылую общую комнату. Но он всё равно настаивал, чтобы мы проводили время вместе. И потому накануне вечером я наконец уступила и согласилась сыграть с ним в шахматы у него в квартире.

— Больше не желаю об этом слышать, Рен, — прямо сказал он после очередной моей тирады о комплексе Наполеона у Альберта. — Я знаю, Моника — твоя подруга, но он — мой друг. Уже больше десяти лет.

— И я никак не могу понять почему! — скрестила я руки на груди. — Он законченная женоненавистническая свинья. Как ты можешь этого не замечать?

— Рен, прекрати, — выговор прозвучал резко, и в глазах холодно вспыхнуло предостережение. — Последнее предупреждение, ясно?

Моё лицо залило жаром возмущения, и я открыла рот, чтобы спросить, что именно случится, если я не прислушаюсь к предупреждению. Но тут же закрыла его, осознав, что, учитывая условия наших отношений, случиться может очень многое, если я ослушаюсь столь недвусмысленного приказа. И бо̀льшая часть мне наверняка не понравится. Ну, кое-что уж точно.

— Хорошая девочка, — его лицо смягчилось, когда он увидел, что я отступила, и я мысленно проклинала его за то, как действуют на меня эти слова, даже когда я этого не хочу. — Я первый признаю, что у Альберта есть недостатки. Я их прекрасно вижу. Но он очень толковый. Такого человека полезно иметь рядом в подобной ситуации.

На это мне нечего было ответить, и до конца вечера мы оставили эту тему.

За ужином мы с Моникой больше не разговариваем, да и после едва успеваем. Эйнар встаёт, расправляет плечи и прочищает горло. Я уже знаю, что он собирается объявить. Через три дня мы, лучники, включая его самого, отправляемся в первую вылазку за припасами.

В зале воцаряется тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине.

— Думаю, можно с уверенностью сказать, что для многих из нас последние три месяца стали самыми тяжёлыми и безнадёжными в жизни.

Зал наполняется согласным гулом. Я неловко ёрзаю на месте, снова чувствуя себя чужой среди множества людей, чьи сердца бьются в унисон, а мысли текут примерно в одном направлении. Я не могу понять их, а они — меня. Последние три месяца стали для меня самым радостным временем за много лет.

— Какую причину жить можно найти, когда жизнь, которую вы всегда себе представляли, становится совершенно невозможной?

Я выпрямляюсь. Это мне понятно. Несмотря на разницу в обстоятельствах, когда-то именно этот вопрос занимал почти все мои мысли. И я так и не смогла найти ответа.

— Вероятно, вы всю жизнь готовились к будущему, которого больше нет. Диплом, доставшийся таким трудом, теперь никогда не принесёт вам работу мечты. Не получите вы и повышения, ради которого вкалывали. Помните, как старались откладывать каждый фунт, евро или доллар? Так вот, лучше бы съездили в тот отпуск, потому что теперь ваших сбережений больше нет и они никогда не превратятся в дом, который вы хотели для своей семьи.

Эйнар удерживает слушателей своим непреклонным взглядом.

— И хуже всего то, что, говоря о семье, большинство из вас наверняка потеряли родных из-за КанЛисса. Следовало уделять им больше времени, и теперь вы это знаете, потому что другого шанса уже не будет. Как жить дальше после такого?

Весь зал затаивает дыхание, ожидая ответа.

— Я не утверждаю, что знаю ответ. Но если бы мне пришлось предположить, я бы сказал: мы сможем жить дальше, потому что не одиноки. Потому что теперь все в одинаковом положении. Потому что самое глубокое опустошение приходит, когда катастрофа — лишь твоя собственная, не разделённая с другими и обрекающая на одиночество. Когда она мешает тебе понимать других, а другим — тебя.

Я судорожно выдыхаю, чувствуя, как глаза щиплет от подступающих слёз. И я далеко не одна. Оглядевшись, вижу, как люди выпрямляются и подаются вперёд на своих местах, и понимаю. Большинство чувствует глубокую правду в этих словах. Он подцепил их всех на крючок, теперь осталось лишь подтянуть леску.

— Нам стоит осознать, что для человечества всё могло обернуться гораздо хуже, — говорит Эйнар, сопровождая речь скупыми жестами. — Десятки космических событий могли уничтожить нашу планету. Вирус мог оказаться заразнее, передаваться от простого прикосновения или по воздуху. Наши дорогие усопшие мировые лидеры, — он сардонически усмехается, вызывая несколько смешков, — в любой момент могли решить начать ядерную войну, которая стёрла бы нас всех с лица земли, — он замолкает, серьёзный и сосредоточенный. — Я хочу сказать: случившееся поправимо.

Я чувствую едва уловимое движение вокруг. Расправляются поникшие плечи, люди глубоко вдыхают с надеждой. Ощущаю, как уголки губ приподнимаются в улыбке.

— Но не заблуждайтесь. То, что из нашего положения есть выход, ещё не означает, что спасение гарантировано. Это всё ещё может стать нашим концом, если мы позволим себе погрязнуть в жалости к себе. Или если откажемся покинуть горящий Рим с его прогнившими порядками и устаревшим мышлением. В грядущие дни, месяцы и годы каждому из нас предстоит сыграть решающую роль, но не всегда ту, которую мы выбрали бы сами. Потребности большинства должны перевешивать потребности меньшинства. Думать иначе — роскошь, которую мы ещё долго не сможем себе позволить. Но в то же время, по иронии, потребности незаражённого меньшинства безусловно должны перевешивать потребности заражённых масс.

Он медленно обводит зал взглядом, холодно и настойчиво вглядываясь в каждое встреченное лицо.

— Я хочу сказать, и пусть здесь не будет никаких сомнений: мы должны быть готовы убивать. Убивать их всех, убивать любого из них. Потому что они представляют для нас опасность бо̀льшую, чем мы можем себе позволить, если хотим будущего, ради которого стоит жить.

Вокруг меня вспыхивает ропот — где-то согласный, где-то возмущённый.

— Некоторые из вас скажут: «Однажды может появиться лекарство», — Эйнар повышает голос, перекрывая их, и продолжает: — И, возможно, вы правы. Это ничего не меняет. Пока его нет, лекарством должны стать мы. Если мы не готовы искоренить эту заразу всеми возможными способами, мы всегда будем жить в укрытии, без шанса на развитие. Почему? Потому что прогресс человечества во многом стал возможен благодаря отсутствию естественных врагов. Благодаря тому, что мы могли без страха ходить по своему миру, а наш разум был свободен думать не только о выживании. Чем скорее мы вернёмся к этому состоянию, тем скорее сможем наблюдать за расцветом новой цивилизации, имея все основания надеяться, что она окажется лучше прежней.