Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 33

— Ты уже столько выдержал, парень. Обидно будет, если всё зря. Потерпи ещё немного, и последние два удара я сделаю слабее.

Конечно, мне уже следовало знать, на Эйнара можно положиться — он всегда найдёт наиболее политически приемлемый выход. В данном случае — убедить парня передумать. Лукас воет в ответ, но кивает, подтверждая, что по-прежнему согласен.

Всё у меня внутри тает, словно масло, когда я вижу, насколько Эйнар верен своему слову и следующие два удара звучат заметно тише и оставляют на бледной коже лишь красные, не кровоточащие следы. Почти сразу после этого Лукас перестаёт плакать и яростно трёт глаза, избавляясь от последних слёз, пока Финли опускает задравшуюся футболку, прикрывая израненную спину. Освободившись от хватки Финли и Рассела, парень поворачивается к своему мучителю, а тот подходит и говорит ему что-то слишком тихо, чтобы кто-нибудь услышал. Что бы он ни говорил, Лукас согласно кивает, и мягкие волосы на его макушке дрожат, словно хрупкие стеклянные лезвия на ветру.

— Предлагаю уйти и никогда не возвращаться, — кипит Дэйв.

— Но, милый, он ведь дал ему выбор, — Кевин с противоположной стороны стола опережает меня с возражением. — Лукас на это согласился.

— Выбор, как же, в жопу такой выбор. Ублюдок принудил его, назвав это мужским выходом… Для восемнадцатилетнего парня это всё равно что сказать: «Ты недостаточно мужчина, если откажешься».

Дэйв качает головой, нахмурившись. Обычно приподнятые уголки губ резко опущены, выдавая, насколько сильно тот расстроен.

— Это была демонстрация силы. Всё здесь держится на том, что люди его уважают и беспрекословно слушаются. Он никак не мог просто спустить это с рук, — замечает Джош. — Не говоря уже о том, что мы все хотели, чтобы он надрал им задницы. Гарантирую, что теперь никто из них больше не посмеет даже чихнуть ночью.

— Возможно, но ещё это был очень ловкий способ пополнить публичной поркой арсенал угроз, которыми он упивается своей властью, чтобы она нависала над каждым, кто осмелится ему перечить.

Весь зал начинает гудеть от приглушённых разговоров.

— Кто-нибудь ещё из провинившихся желает? — твёрдо спрашивает Эйнар поверх нарастающего гула, обводя зал глазами и угрожающе задерживая взгляд на остальных нарушителях. — Если нет, самое время покинуть зал.

Неудивительно, что шестеро молодых людей вскакивают так быстро, словно их стулья загорелись, и бросаются к главному выходу.

Эйнар застёгивает ремень, резко дёрнув за него, и возвращается на своё место в центре главного стола. Не знаю, что именно в этом жесте заставляет меня едва не застонать.

Что-то в том, что всего через несколько часов эта же рука будет нежно скользить по моей обнажённой коже. Будет дарить удовольствие, по силе сравнимое с наказанием, которому мы только что стали свидетелями. Или, возможно, дело в том, что все знают её разрушительную мощь, но лишь мне известна нежность, на которую она в равной мере способна, и это тайное знание заставляет меня чувствовать себя избранной, как никогда прежде.

16

НАВЕКИ ПРОКЛЯТЫЕ

Несколько вечеров спустя я сладко потягиваюсь на угловатом бежевом диване в гостиной Эйнара, чувствуя, как кожа натягивается на рёбрах. Возможно, сидеть на нём не слишком удобно, зато благодаря своей ширине он оказывается более чем подходящим для лежания. Как и для всевозможных занятий в горизонтальном положении. Я глубоко вдыхаю, ощущая грубую ткань обнажённой спиной. Пот на моём нагом теле начинает остывать, и я вздрагиваю, покрываясь мурашками.

В комнате почти темно, единственный свет дают несколько свечей.

Эйнар сидит на полу рядом со мной, его лицо на одном уровне с моим. Заметив, что я мёрзну, он собирается меня укрыть.

— Нет, пока не надо, — отказываюсь я. — Иногда мне нравится прохлада.

В скудном свете его тело кажется крепким и скульптурным, линии между мышцами на торсе — тёмными долинами, созданными кистью художника.

— Ладно, — он откладывает клетчатый плед. — Но предупреждаю, полежишь так ещё немного — и мой хуй снова окажется внутри тебя, и плевать, как сильно у тебя всё будет болеть завтра.

Мне тоже было бы плевать, но я не произношу этого вслух.

— Да? — вместо этого я улыбаюсь ему, переворачиваюсь на живот и, согнув колени, поднимаю сзади скрещённые ступни. — А если я буду лежать вот так? Это безопаснее?

Он усмехается, звук похож на хищное урчание, доносящееся из глубины груди.

— Наоборот, девочка моя. Теперь ты просто напрашиваешься на неприятности.

Он наклоняется, проводя кончиками пальцев вдоль нижней части моего позвоночника. Его дыхание согревает кожу, когда зубы крепко сжимаются на моей плоти, но не причиняют боли.

Укуси сильнее, — думаю я, пока голова кружится от вновь вспыхнувшей похоти, и на неприятности будешь напрашиваться уже ты.

Ночные занятия с Эйнаром — единственная часть моей жизни в эту пору, которая не становится рутиной, и неизменный распорядок предшествующих им дней лишь усиливает их волнующую остроту. Ни одна ночь не похожа на другую. Я перенесла вещи в его квартиру, и теперь здесь едва ли найдётся хоть сантиметр пространства, который мы ещё не осквернили. К тому же на природе вокруг есть немало мест, куда мы наведываемся с той же целью.

Опасность быть застигнутыми становится ещё более захватывающей из-за дополнительного риска нападения забредших сюда бродяг — риска, которым Эйнар, похоже, наслаждается не меньше меня. Но, хотя я всегда беру с собой лук, пользоваться им пока ни разу не пришлось.

— Ещё? — спрашивает Эйнар, указывая на мой пустой бокал и поднимая бутылку, чтобы подлить вина.

— Выпьешь со мной?

— Не-а, — решительно качает он головой. Он всегда пьёт очень умеренно.

— Тогда нет. Как я могу предаваться излишествам, когда ты так воздержан?

Он издаёт горловой звук и вдруг выглядит смущённым.

— Дело не в воздержанности, — говорит он, ставя бутылку. — Алкоголь пробуждает во мне худшее. Из-за него я ввязывался во всевозможные драки. Большинство выигрывал, хотя и не без сувениров на память, — он указывает на слегка искривлённую переносицу. — В молодости я немало бед так натворил.

— Повезло, что ты такой здоровяк. А то сувениров могло бы оказаться больше, — легко, непринуждённо говорю я, хотя дрожь в его голосе и беспокойство в глазах выдают, что он хочет рассказать больше и одновременно боится.

— Нет, не повезло. Потому что худшее, что я когда-либо сделал пьяным, — худшее, что я вообще когда-либо сделал, — случилось не в пабе, — он судорожно вдыхает, а я обхватываю его руку обеими ладонями, побуждая продолжать, хотя мне самой уже страшно узнать то, чем он хочет со мной поделиться.

— На втором курсе у меня была девушка. Я тогда ещё жил в Исландии. Она была миниатюрной, как ты. И, что ещё хуже, чуть ли не самым кротким человеком из всех, кого я встречал…

Я резко сажусь, по телу расползается холодный ужас. Я была готова услышать рассказ о том, как он случайно покалечил другого мужчину в драке. Но уже понимаю, что история будет куда мрачнее, и мне хочется лишь закрыть уши. Даже осознавая, насколько трусливо с моей стороны не желать этого слышать.

Мне больно видеть, как Эйнар побледнел, слышать, как дрожит его голос.

— Однажды после экзаменов мы вместе напились… и начали вроде как драться в шутку. Уже звучит чертовски зловеще из-за слова «драться», но, клянусь, ничего такого не было. Она затевала подобное чаще, чем я, а я уже прекрасно понимал, насколько силён, и следил за тем, чтобы не причинять ей боли. Мы, по сути, ещё были подростками, и всё в её поведении говорило, что ей нравится…