Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 31

— М-м, — я издаю печальный горловой звук. — Может, ещё съездишь, — говорю ему. — Расскажешь немного о своём отце?

Сначала он рассказывает о старом переоборудованном фермерском доме, где вырос. Маленьком, белом, в форме буквы «Г», с красной крышей и красными гаражными воротами.

— У чёрта на куличках, — говорит он, — и Гуннар — единственный сосед в радиусе восьми километров. Как же мне не терпелось оттуда выбраться, — усмехается он, и голос чуть грубеет от нахлынувших чувств.

Он долго рассказывает об отце как о добром, общительном человеке, который любил животных и с удовольствием посвящал время любым занятиям на свежем воздухе: от рыбалки, походов и верховой езды до посадки деревьев.

— Посадки деревьев?

— Да. Он постоянно говорил об обезлесении Исландии и хотел внести свой вклад в восстановление лесов. Ещё всё пытался привлечь внимание к тающим ледникам, хотя никто его не слушал.

Решив, что мы уже слишком долго заставляем Жан-Люка и Альберта ждать, вскоре мы поднимаемся и начинаем одеваться, подбирая влажную одежду и встряхивая её, чтобы вытряхнуть песок. Я делаю это медленно, не желая расставаться с зарождающимся между нами чувством близости.

— Как думаешь, мы это переживём? Мы — в смысле люди, — спрашиваю я лишь затем, чтобы потянуть время.

— Переживём, — уверенно отвечает Эйнар, и мой взгляд задерживается на его руках, пока он застёгивает ремень.

— Ты говоришь так уверенно…

— Я и уверен. Из-за главной слабости каннибалов. Знаешь, в чём она?

Я качаю головой.

— Они почти не замечают боли, верно? Именно поэтому в краткосрочной перспективе они так чертовски опасны. Могут быстро преследовать тебя даже со сломанными ногами. Но боль полезна. Она не даёт нам вредить самим себе. Именно потому, что они, похоже, совершенно лишены способности чувствовать боль, я думаю, что они угробят себя быстрее, чем заразят нас.

— В этом есть смысл, — соглашаюсь, вытаскивая волосы из-под ворота кофты. — Нам просто нужно достаточно долго защищаться.

— Возможно. Но в большинстве случаев я предпочитаю делать больше необходимого минимума, и этот не станет исключением. А ты мне в этом поможешь.

— Как?

Он впивается в меня устрашающим взглядом, затем подходит на несколько шагов ближе, и сердце учащённо бьётся от чувства, близкого к тревоге. Мне приходится задирать голову, чтобы смотреть на него.

— Как я скажу, так и поможешь. Правда, дорогая?

15

УСВОЕННЫЕ УРОКИ

Стрела вонзается в голову манекена из мешковины, отдалённо напоминающего человека. От удара шуршат старые листья, сухая трава и бумага, которыми набито это призрачное сооружение.

— Отличный выстрел, Альберт, молодец, — говорю я, изо всех сил стараясь улыбнуться, и получаю в ответ столь же неискреннюю ухмылку.

Мою похвалу заглушают громкие восторженные возгласы десятерых венгерских приятелей Альберта, с которыми он познакомился на маршруте. Видимо, общей национальности вполне достаточно, чтобы стать неразлучными друзьями. Хотя Альберт прибыл в Аску с Эйнаром, Финном и Расселом, теперь он проводит больше времени с соотечественниками. От них я узнала, что «Альберт» — его фамилия, по которой к нему обращаются все, кроме венгров, поскольку его имя для остальных непроизносимо.

Я медлю, не зная, не стоит ли повторить похвалу, но в итоге иду дальше, к следующей группе и её мишени. Альберт, бесспорно, один из моих лучших учеников, и всё же его успехи почти не доставляют мне удовольствия. Если Эйнара нет рядом, он то и дело прерывает занятия плохо завуалированной критикой моего плана обучения. Некоторые его друзья мешают ещё сильнее, смеясь над тем, что, судя по сопровождающим жестам, я могу принять лишь за похабные замечания о моей фигуре.

Солнце конца августа яростно палит в безоблачном небе, а воздух вокруг наполнен ароматом нагретой смолы из ближайшей рощицы. На такой высоте в горах не слишком жарко, но я всё равно чувствую, как горит под солнцем уже обожжённая макушка.

Бо̀льшую часть последних шести недель я обучаю стрельбе из лука тридцать добровольцев — куда больше, чем ожидала. Я думала, что мало кто захочет рисковать жизнью за безопасными границами поселения. Но, очевидно, недооценила, как долгое заточение в одном месте может повлиять на преимущественно молодых, физически крепких мужчин.

— Ты слишком долго целишься, — говорю Эйнару, проходя мимо. — У тебя сильная рука, так что обычно это сходит тебе с рук, но в конце концов даже ты устанешь, если будешь делать так весь день.

Он любезно кивает мне, кожа у него розовая от лёгкого солнечного ожога. Он становится хорошим лучником не только благодаря огромной силе, но и потому, что внимательнее большинства прислушивается к моим указаниям. Я опасалась, что ему не слишком понравится перемена наших ролей на занятиях, но он словно изо всех сил старается показать, что рад моей критике как возможности стать лучше. Однако приходить каждый день он не может, и я втайне этому рада. С ним объективно проще. Даже Альберт в его присутствии ведёт себя вполне прилично. Но я заметила за собой неудержимую потребность следить за Эйнаром глазами всякий раз, когда он рядом, словно мой взгляд привязан к нему невидимой нитью влечения. Из-за него очень трудно сосредоточиться на остальных учениках. Я и раньше знала влюблённость, ощущение, будто мир вокруг озаряется в присутствии желанного человека и сереет в его отсутствие. Но такой одержимости, как с Эйнаром, я не испытывала никогда. Без него рядом мой мир не просто теряет краски, а вовсе перестаёт существовать.

— А ты, наоборот, вообще не целишься, — замечаю я, останавливаясь рядом с Финли и стараясь не обращать внимания на жар, охвативший шею и лицо и почти не связанный с погодой. — Стрелять быстро будет важно, да, но это не даст никакого преимущества, если ты не сможешь попадать в цель в четырёх случаях из пяти. Помни, они практически не чувствуют боли и не впадают в шок, как здоровые люди. Нужно стрелять, чтобы убить, а не просто ранить. В сердце — хорошо. В голову — ещё лучше.

— Я никогда не смогу попадать им в глаз, девочка, — возражает Финли.

— И не нужно! Стрела пробьёт череп в любом месте, пусть потом её будет немного труднее вытащить. Я целюсь в глаза только потому, что… — замолкаю, осознав, что понятия не имею, как закончить фразу. — Ну, ради развлечения, если честно.

Моё признание вызывает дружный смех, и Джош награждает меня почётным званием «самой охуенной».

На выжженной поляне стоят десять одинаковых мишеней из мешковины. Переходы от одной группы учеников к другой навсегда свяжутся в моём сознании с размеренностью этих дней. Завтрак, утренняя тренировка, обед, дневная тренировка, ужин, а затем вечер с Эйнаром, почти неизменно за физической активностью иного рода. Кажется парадоксальным, что всемирная пандемия, вызвавшая полный крах общества, может сделать мои дни такими однообразными, и всё же я этим не недовольна. Наблюдая за успехами учеников, я чувствую, что приношу пользу, как никогда прежде в жизни. Время покинуть наше убежище и встретиться с новым миром наступит достаточно скоро.

— Ты ставишь ноги слишком близко друг к другу, Лукас, — я доброжелательно улыбаюсь юному светловолосому парню, и он охотно улыбается в ответ.

— Спасибо, мисс, — говорит он и, поправив стойку, выпускает стрелу, промахнувшись всего на несколько сантиметров.

Лукасу всего восемнадцать, но с его худощавым телом и тонкими костями он выглядит ещё моложе. Ранее мне пришлось сказать некоторым добровольцам, что я не буду их обучать, поскольку у них совершенно нет природных способностей к стрельбе из лука. Лукас едва не оказался среди них, но постепенно сумел достичь приемлемого уровня. Я знаю, что выдающимся лучником он никогда не станет, но и обузой для остальных не будет.