Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 30

Затем мы бросаемся друг к другу с безумием, которое способна пробудить лишь неистовая взаимная потребность. Я пошатываюсь назад от сильного столкновения массивного тела Эйнара с моим, значительно более миниатюрным. Но он крепко держит меня, не давая упасть. Я бросаю лук и колчан на землю. Мы в бездумном исступлении стаскиваем друг с друга одежду, и я с громким стоном прижимаюсь к нему всем телом. Мы целуемся жадно, неуклюже, стукаясь зубами, носы и волосы мешают. Через некоторое время мы отстраняемся, оба тяжело дыша, лишь для того, чтобы он без усилий подхватил меня и усадил на себя, ложась в песок.

Я вскрикиваю, когда опускаю бёдра, принимая его целиком одним движением, жадно, ненасытно, без осторожности.

Он хватает мои руки и крепко прижимает их к плоти у моего входа, а затем разводит в стороны.

— Оставайся так, — приказывает он. — Раскройся, чтобы я всё видел.

Его руки обхватывают мои бёдра и поднимают меня, пока внутри не остаётся лишь головка, а затем он резко опускает меня обратно, ударяя в шейку матки, словно таран, пытающийся пробиться внутрь. По мне прокатывается волна яростного, жестокого удовольствия.

— Сегодня я только и мог думать о том, что хочу смотреть, как ты доводишь себя до оргазма на моём члене, — хрипло говорит он, снова поднимая меня.

Я могу ответить лишь нечленораздельным «а-а-а», когда он рывком опускает меня. А затем — «о-о-о», когда я начинаю двигать бёдрами, не приподнимаясь, удерживая его плотно прижатым к шейке матки и превращая соприкосновение с моим клитором в неослабное трение.

— Вот так, будь хорошей девочкой и покажи, как хорошо умеешь трахать себя мной. Используй меня как свою игрушку, как нечто, существующее лишь ради твоего удовольствия.

Когда я собираюсь снова приподняться, он крепче сжимает меня, помогая. Давление на набухший бутон моего нарастающего возбуждения не ослабевает, а головка его твёрдого члена уверенно скользит внутри по передней стенке, пока не касается места, от которого я содрогаюсь от блаженства. Я останавливаюсь на полпути вверх, и он не заставляет меня двигаться дальше. Вместо этого крепко удерживает, помогая оставаться в положении, которое мне нравится. Подчиняясь ритму морских волн, я покачиваюсь, позволяя ему тереться о чувствительную точку внутри, и со стоном запрокидываю голову, глядя в истекающее кровью небо.

— Кажется, я сейчас кончу, — жалобно мяукаю я слишком скоро, не в силах остановить нарастающее удовольствие, эйфорию, уже пронизывающую всё тело, яростную потребность рассыпаться на части.

— Всё хорошо, куколка, тогда кончай. Кончи для меня, — его голос доносится словно издалека, подстёгивая меня. — Не сдерживайся со мной. Это далеко не всё, что я могу тебе дать.

Возможно, он говорит что-то ещё, чего я уже не слышу. Уши наполняет шёпот моря, тело сливается с волнами и закатом, с лаской тёплого воздуха вокруг. Я замираю и выгибаю спину, рассыпаясь на части с содроганием, которое пробегает по мне, словно порыв ветра по песку. Кульминация тут же превращается в потребность в следующей, как феникс, восстающий из остывающего пепла. Его возрождению способствует не только изумительное, острое ощущение внушительного размера Эйнара внутри (скорее поддерживающее, чем вторгающееся), но и искренность в его голосе, когда он призывает меня брать от него всё, что мне нужно, без тревог и извинений.

Позже я устраиваюсь головой у него на плече, перестав ёрзать в тщетных попытках вытряхнуть уйму песка из всевозможных складок и впадинок тела. Я вздрагиваю, и он притягивает меня ближе, заключая в объятия. Целует в лоб.

— Так… какая теория о том, как всё это началось, тебе больше нравится? — спрашиваю я. — Биологическое оружие, утёкшее из какой-нибудь лаборатории? Инопланетный вирус? Божественное вмешательство…?

Уже стемнело, но полная луна позволяет нам видеть друг друга. Ветер холодит обнажённую кожу, над нами ярко сияют первые звёзды. Эйнар лежит на спине, вольготно вытянувшись на влажном песке и подложив под голову сброшенную одежду. Его тело излучает тепло вопреки капризам погоды, и вскоре я тоже перестаю мёрзнуть, укутанная его объятиями.

— Ни одна из этих, любимая. Тающие ледники.

— Серьёзно?

— Да. Когда я ещё жил в Исландии, мы с отцом каждое лето ходили в поход на ледник. И каждый год нам приходилось проезжать как минимум на пятьдесят метров дальше, чтобы до него добраться, — так быстро он отступал. Судя по всему, после моего отъезда стало только хуже. И не только в Исландии, но и в любом заснеженном регионе…

Несмотря на горячность его речи, сердце Эйнара спокойно и ровно бьётся у меня под ухом, в такт накатывающим и отступающим морским волнам.

— Во льду есть патогены, которые пребывали в спящем состоянии тысячи лет. У современных людей нет против них никакого иммунитета. И когда ледники тают, эти вирусы оттаивают и попадают в водную систему Земли. Некоторые не переживают оттаивания, но уже неопровержимо доказано, что другие выживают. Думаю, именно оттуда взялся КанЛисс.

Я провожу кончиками пальцев по его ключице, задерживаясь на уязвимой впадинке у основания шеи.

— Если ты прав и он в воде, нам всем пиздец.

— Нет, не всем, — замечает он с сардонической улыбкой и насмешливым злорадством в голосе.

Слегка приподнявшись, я перекатываюсь на него, оказываясь сверху, так что его лицо прямо под моим, а твёрдые мышцы пресса прижимаются к моему мягкому животу. С каждым его вдохом я поднимаюсь и опускаюсь у него на груди.

— Прошу покорнейше меня простить. Я хотела сказать, что всем пиздец, кроме немногих избранных с иммунитетом.

Я склоняюсь, чтобы поцеловать его, но в последний момент дразняще отстраняюсь, опершись на локти. Повторяю это ещё раз, и его ладонь резко опускается мне на задницу в отместку. Должно быть, феминизм незаметно покинул моё сознание некоторое время назад, потому что это мягко-мужское проявление власти возбуждает меня так, что кровь закипает, а колени слабеют.

Хотя его действия скорее приятны, чем болезненны, после третьего обжигающего шлепка я пытаюсь вырваться — лишь чтобы поддержать игру. Он не разочаровывает и удерживает меня на месте. Я брыкаюсь ногами в песке и издаю нечто среднее между приглушённым визгом и смешком. Затем целую его (долго и глубоко, закрыв глаза и зарывшись пальцами в волосы), за что получаю хищное урчание и короткий, но чувственный массаж пострадавшего места.

— Ты до боли милая, — нежно говорит он, и на этот раз мне приятно слышать слова, которые обычно лишь раздражают меня из чужих уст.

— Что ты там говорил? — чуть запыхавшись, напоминаю я ему о прежней мысли.

— А. Да. Не думаю, что сам КанЛисс передаётся через воду, — его ладонь медленно скользит вверх и вниз по ложбинке вдоль моего позвоночника. — Иначе всё было бы гораздо хуже. Я просто думаю, что так он попал в наш мир, смешался с другими патогенами и мутировал в то, чем стал сейчас.

Наступает задумчивое молчание, и я скатываюсь с Эйнара в сторону, снова устраивая голову у него на груди.

— Ты знаешь, что случилось с твоим отцом? — осторожно спрашиваю я.

— Знаю. Он умер больше десяти лет назад.

— Ох, — я слегка приподнимаюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ох, Эйнар, мне так жаль. Как он погиб?

— Сорвался с обрыва во время похода и сломал шею, — отвечает Эйнар, крепче обнимая меня.

— Мне так жаль, — скорбно повторяю я.

— Не надо, любимая. Он мечтал именно о такой смерти. Быстрой и, скорее всего, безболезненной, за любимым занятием. В возрасте, когда уже успел пожить в полную силу, но ещё не страдал от старческих недугов.

Он ненадолго замолкает, в его глазах отражаются звёзды над нами.

— Я уже много лет не возвращался в Исландию. Теперь жалею. Там жил наш старый сосед, Гуннар Бьёрнссон, который был мне почти как дядя. Мы поддерживали связь, он несколько раз приезжал ко мне в Эдинбург. Надо было съездить к нему. Но я всё откладывал, думал, времени ещё достаточно, понимаешь?