Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 2

Всё это к тому, что последние шестьдесят четыре года я живу в убеждении, что есть люди, которым найдётся что рассказать получше. Истории, в которых люди сражаются с чудовищами, некогда бывшими людьми. В моей истории не так уж ясно, кто здесь чудовища.

Многие пытались писать о годах КанЛисса, и я прочла немало подобных сочинений. Мемуары, биографии и научные труды. И во всех находила тот или иной изъян. Они словно передают лишь эхо, но не сам звук. Тень, но не предмет, который её отбрасывает. И всё же я ждала, уверенная, что со временем появится совершенная книга о Карминовой Чуме. Она так и не появилась. А за последнее десятилетие или около того даже те, кто пережил Пандемию в юности, всё чаще умирают от старческих недугов.

Я тоже дряхлею, словно узница тела, настолько близкого к смерти, что чувствую исходящий от меня запах тления. Я всего лишь хрупкая оболочка для сердца, пережившего свои желания. Угасшее вместилище разума, уставшего от собственных мыслей.

Хотя уверена, что меня ждёт оглушительный провал, теперь я верю: я всё ещё жива и сохраняю рассудок потому, что должна изложить свою историю на бумаге. Совесть не позволяет мне молча унести воспоминания в могилу.

Найдутся те, кто станет утверждать, что в своём повествовании я противоречу чужим свидетельствам. Что пренебрегаю объективно установленными фактами. Иными словами, что я перекраиваю историю по собственной воле и прихоти воображения. На этом разговор о подобных обвинениях окончен. Ибо, хотя я виновна во всём перечисленном, дело вовсе не в недостатке откровенности. Я не страшусь суда потомков.

Всё, что тебе нужно знать, мой дорогой читатель, вот:

Чтобы передать истину в её чистейшем виде, порой нужно вырваться из клетки холодных, непреложных фактов. Ты держишь в руках клубок колючих ветвей, которым была моя жизнь. Истекай кровью, распутывая его, если хочешь. Или же посади его в землю и позволь его цветам расцвести мрачным цветом.

Чаще всего имя розы пахнет ещё слаще, чем сама роза.

Рената Андерсен

13 мая 2092 года

1

РАСШИРЯЮЩАЯСЯ ПРОПАСТЬ

Как бы мне ни хотелось придать себе прежней чуть больше достоинства, в начале моего рассказа я лежу на процедурном столе, обнажённая ниже пояса, с тонким катетером, введённым глубоко между ног. Ужасное начало для любого повествования. Для истории о том, как я зачала своего ребёнка, оно тоже было бы довольно жутким. И всё же тогда я очень надеялась однажды рассказать именно такую историю.

Единственный источник света в комнате — ярко горящие надо мной хирургические лампы, чей стерильный свет направлен на нижнюю половину моего тела. Петр сидит рядом, в тени, и его пальцы сильно сжимают моё плечо. Мы оба следим за действиями врача на мониторе, расположенном параллельно процедурному столу. Мы затаиваем дыхание, пока кончик прозрачной трубки медленно проникает в мою матку, чтобы оставить там свой драгоценный груз: эмбрион, созданный в чашке Петри из нашего общего генетического материала.

Всё это время я отчаянно стараюсь не слишком задумываться о том, что меня оплодотворяет моя врач-женщина, а не мой партнёр-мужчина.

— Сейчас лежите совершенно неподвижно, — говорит мне одна из присутствующих медсестёр.

Она могла бы этого и не говорить. Это наша четвёртая попытка ЭКО, и я прекрасно знаю, что ёрзать не стоит.

Чтобы не размышлять о том, насколько по своей сути странна процедура переноса, я вместо этого прикидываю наши шансы на успех. Что, в свою очередь, приводит меня к мысли (таким мысленным кульбитом, который, уверена, столь же распространён среди пациентов, лечащихся от бесплодия, сколь и мрачен), что я была бы совсем не против, если бы весь мир просто рухнул. В конце концов, вероятность столкновения Земли с метеоритом или доброго старого инопланетного вторжения наверняка выше моих шансов забеременеть. Так что уж на это я вполне могу надеяться, верно? У всех нас есть свои фантазии. Откуда мне знать, что моя воплотится в жизнь столь ужасающим образом?

— Вот и всё, — врач осторожно извлекает катетер, и, снимая ноги с подставок, я слышу, как Петр облегчённо выдыхает.

Когда врач стягивает резиновые перчатки, я замечаю, что её правая рука обмотана марлей.

— Что случилось? — спрашивает Петр, опередив меня.

— А, — врач растерянно потирает руку. — Да вот, пациентка укусила во время УЗИ фолликулов, представляете? Со мной такое впервые.

— Ну, гормоны для стимуляции могут сильно действовать, — мягко говорю я. — Может, у пациентки просто реакция оказалась более бурной?

Я одёргиваю рубашку, прикрывая промежность. Словно в этой напускной стыдливости есть хоть какой-то смысл. В конце концов, комната полна людей, знакомых с моими интимными местами. Вне контекста это может создать впечатление, будто я веду куда более интересную жизнь, чем на самом деле. И всё же, увы, единственный из присутствующих, с кем я делила постель, вероятно, хуже всех знаком с анатомией моей репродуктивной системы.

Врач прощается с нами, скороговоркой перечислив указания на ближайшие две недели. Никакого алкоголя, никаких тяжестей, никаких ванн и вообще ничего из того, чем не следует баловать себя потенциально беременной женщине. После первого переноса я соблюдала эти предписания свято, но с каждой неудачной попыткой мне всё труднее убедить себя, что это хоть что-то, кроме совершенно бесполезного упражнения в самоограничении.

Даже врач перечисляет эти рекомендации несколько рассеянно, отчего мне кажется, что она и сама не видит в них особого смысла. Не то чтобы я её виню. Она ещё лучше меня знает, насколько невелики мои шансы.

— Реакция на гормоны? — шипит Петр сквозь зубы, едва я выхожу из раздевалки. — Какого хрена, Рената?!

— Что? — тихо спрашиваю я, зная, что он не захочет, чтобы нас услышали другие пациенты, сидящие на ярко-оранжевых стульях вдоль стены в ожидании своей очереди.

— Ничего, просто ты, как всегда, находишь оправдание неоправданному насилию, — он неодобрительно качает головой. — Ты же не можешь всерьёз считать, что побочные эффекты лекарств — достаточное оправдание для нападения на врача? Прозвучало так, будто тебе от этого смешно.

Во мне закипает злость, и я едва подавляю желание заметить, что, в отличие от меня, он не испытал действия этих препаратов на собственной шкуре. Как бы ни хотелось его отчитать, я слишком вымотана для ссоры.

Проходя по просторному коридору, я изо всех сил стараюсь не смотреть на отзывы на стенах. Истории успешного лечения в клинике, сопровождаемые фотографиями счастливых пар с младенцами. И всё же невольно с грустью думаю: а вдруг, вдруг на этот раз мы наконец сможем добавить к ним и свою фотографию?

Сжав кулаки, я считаю до десяти, прежде чем ответить настолько ровно, насколько это вообще возможно:

— Я не говорила, что это оправдание. Только предположила, что у пациентки могла быть острая реакция. Врача, похоже, мои слова в любом случае не задели.

Но всё же в мысли закрадывается неуверенность. Не обидела ли я врача? Надеюсь, что нет. Она мне нравится. Ей далеко за пятьдесят, но она носит каре, выкрашенное в фиолетовый цвет, что Петр считает признаком дурного вкуса, а я — скорее проявлением редкой смелости. Мне не хочется, чтобы она стала хуже обо мне думать.

— В любом случае из-за этого не стоит ссориться, — умоляюще говорю я Петру.

— Мы не ссоримся! Просто обсуждаем. Не надо вечно воспринимать всё в штыки, — огрызается он, продолжая шагать и не глядя на меня.

Моё влечение к мужчинам намного выше меня ставит меня в несколько невыгодное положение во время споров. Чтобы поспевать за Петром, мне приходится чуть ли не бежать трусцой, неудобно вытягивая шею в попытке разглядеть выражение его лица. Усилия почти не приносят плодов: лицо Петра застыло в привычной нейтральной маске, карие с зеленоватым оттенком глаза смотрят кротко, а курносый нос придаёт ему несколько обманчивый вид милого и безобидного человека.