Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 22

Мы входим в здание слева и обнаруживаем на первом этаже большую столовую с длинными столами и скамьями. Окна маленькие, и в обшитом деревом зале темно, но уютно, особенно благодаря камину в центре.

Мой взгляд сразу падает на книжные полки в углу напротив барной стойки.

— Многие книги на английском, для туристов, — говорит Майя, возможно заметив тоску в моём взгляде, и я едва не вскрикиваю от радости. — Кухня там, — говорит она, останавливаясь возле качающейся двери с круглым окошком, как в корабельной каюте. — А наверху живут Жан-Люк и его жена Мадлен. Раньше он управлял базой.

Она ведёт нас к зданию напротив, на котором красуется большая вывеска «Пицца и мороженое». Мы идём между овощными грядками, от которых резко и приятно пахнет землёй.

Мы входим внутрь. Зал на первом этаже очень похож на тот, который мы только что видели, только вместо длинных столов и скамей здесь небольшие столики и стулья.

— Теперь этот зал в основном используют Эйнар и его советники, ну, для собраний и всего такого, — объясняет Майя. — Эйнар живёт наверху. Раньше там жили владельцы этого кафе, но… они оба заразились, и Эйнар с ними разобрался и занял их жильё.

Я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом, представляя, как именно Эйнар с ними разобрался.

— А как он… стал лидером? — осторожно спрашиваю я.

— Ну, мы вроде как проголосовали, — отвечает она. — Сначала у нас как бы не было лидера, но возникало слишком много конфликтов, и мы решили, что должен быть кто-то, за кем останется последнее слово. А он и так много делал, он с самого первого дня прямо знал, что нужно делать, ну, укрепил ограду, сказал посадить овощи, разбирался с заражёнными… ещё его укусили, а с ним ничего не случилось, так что он мог с ними драться. В общем, он был, типа, очевидным выбором, понимаете.

Я испытываю некоторое облегчение, узнав, что Эйнар получил власть в результате демократического голосования, а не узурпировал её.

Майя выводит нас обратно наружу. Позади последнего большого здания стоят домики поменьше, занимающие остальную огороженную территорию. Между ними, словно вены в бледно-зелёной траве, пролегают дорожки из мелкого гравия. Она рассказывает, что в них в основном живут советники Эйнара и их партнёры, если они у них есть.

Наконец она ведёт нас в третий большой дом, где мы будем жить. Показывает две просторные ванные на первом этаже, облицованные потрескавшейся, по-больничному белой плиткой. Затем поднимается с нами наверх, в нашу новую узкую комнату, которую делают ещё теснее два ряда двухъярусных кроватей с деревянными каркасами, после чего велит прийти на ужин в главный зал на закате и оставляет нас самим себе.

Ужин оказывается весьма познавательным. Не только потому, что с самого нашего появления в тускло освещённом зале нас со всех сторон буравят любопытными взглядами. И даже не потому, что водянистая похлёбка из зайчатины, вне всякого сомнения, — лучшая еда в нашей жизни, во многом благодаря тому, что впервые за несколько недель мы едим что-то приготовленное. Нет, главная причина — речь Эйнара.

Он и его советники сидят за столом, расположенным перпендикулярно остальным, словно главный стол на свадьбе. Когда трапеза заканчивается, он встаёт, расправляя широкие плечи. В зале почти мгновенно воцаряется тишина, слышно лишь потрескивание огня в камине.

— Спасибо всем, кто помог приготовить сегодняшний ужин. Не знаю, как вам это удаётся, но вы продолжаете поражать меня способностью каждый день создавать новое блюдо из столь немногих простых ингредиентов.

Я не только ценю то, что первой же фразой он решает выразить уважение поварам, но и восхищаюсь его манерой говорить. Голос не дрожит, звучит сильно и ровно, с приятными интонациями. Он не торопится, позволяя себе выделять слова, которые считает важными. И всё же почему-то не производит впечатления человека, которому нравится слушать собственный голос. Словно публичное выступление для него — испытание, с которым он достойно справляется, но всё же испытание. Лишь очень внимательно присмотревшись, я понимаю, что эти едва заметные признаки сдержанности вплетаются в его речь с настолько безупречной регулярностью, что в ней чувствуется расчёт. Репетиция. Именно тогда он по-настоящему меня впечатляет.

Ему, должно быть, непросто объяснить наше присутствие обитателям поселения, но он обходит тему нашей возможной пользы с дипломатической лёгкостью опытного акробата, пока не упоминая, какого именно вклада от нас ждёт. Таким образом он избегает политического риска пообещать то, чего сам не может гарантировать до поездки на определённый пляж на северо-западе.

К моему несчастью, вместо этого он решает сосредоточиться на единственной пользе от нашего присутствия, которую видел собственными глазами. Точнее, от моего.

— Некоторые из вас сегодня провели несколько часов, убирая и сжигая около полусотни трупов заражённых. И, возможно, вам хочется узнать, кого благодарить за приятный день.

По залу прокатываются смешки, преимущественно мужские. Я чувствую, как кровь отливает от лица в предвкушении того, что сейчас произойдёт, а сердце колотится о рёбра изнутри, словно пойманный зверёк, пытающийся вырваться.

Эйнар улыбается мне одновременно ободряюще и извиняюще, жестом предлагая встать. Я поднимаюсь, слишком хорошо осознавая, что моя голова едва возвышается над сидящими.

— Это Рената. И, вопреки своей хрупкой внешности, она — самый смертоносный человек из всех, кто сейчас находится в этом зале. Я собственными глазами видел, как она в одиночку убила тех каннибалов, вооружённая одним лишь луком. Кто-нибудь заметил что-то любопытное в том, как она их убила?

Он медленно обводит зал взглядом с почти неуловимым вызовом.

— Большинство попаданий были в голову? — неуверенно спрашивает молодой человек с французским акцентом, и зал наполняется изумлённым гулом.

Да пошло оно всё, — думаю я.

— Вообще-то большинство — в глаза, — мой голос дрожит, но звучит громко, и слова вызывают у Эйнара дьявольскую ухмылку. — Но не волнуйся, ты меня не обидел, — поворачиваюсь к молодому человеку, которого поправила, небрежно махнув рукой, и встречаю вытаращенный взгляд, достойный разве что мировой знаменитости или настоящего Санта-Клауса.

Вокруг раздаётся несколько взрывов хохота. Затем аплодисменты, поначалу неуверенные, но постепенно набирающие силу. Время от времени к ним присоединяется свист кого-то, кто явно не первый год болеет за футбол.

Да пошло оно всё ещё дальше.

Я подумываю сбежать отсюда. Пока глаза Эйнара не цепляют мой взгляд с безошибочностью рыболовного крючка. Словно я погружаюсь в их прохладные омуты, а мир вокруг застывает, все звуки приглушаются. Я послушно сажусь под его взглядом, который из-за суровой пристальности можно назвать лишь испепеляющим, хотя в нём нет ни малейшего недовольства. Затем, лишь едва заметно победно напрягши уголки губ, Эйнар чуть приподнимает бокал в сдержанном приветствии.

— Наслаждаешься своими двумя минутами славы?

Несмотря на сухой юмор вопроса, на лице Дэйва нет и следа улыбки чеширского кота.

— Ой, заткнись, ты же знаешь, что нет.

— Тогда не волнуйся. Этот тщеславный ублюдок больше тебе и не позволит, помяни мои слова. Я бы с радостью пришил ему собственный хуй к лицу, если бы не думал, что на фоне этого носа он станет украшением. Боже, я здесь всего пять минут, а он уже вызывает у меня желание нарушить клятву Гиппократа…

— Ты же был только студентом. Ты вообще уже давал эту клятву? — рассеянно спрашиваю, думая, что упомянутый нос мне скорее нравится. Он добавляет своему обладателю грубого, сурового обаяния.

— Отличное замечание, милая.

— Сделай одолжение, оставь его хуй в целости, пока я не успею его опробовать, ладно?

Лишь когда Дэйв громко фыркает, поперхнувшись водой и выплюнув её на стол, я осознаю, что сказала. Колочу его по спине, пытаясь не дать задохнуться. Несмотря на то что, умри он сейчас, ему уже никогда не представится возможность кому-нибудь повторить мои слова. Никто не сможет обвинить меня в том, что я не бескорыстная подруга.