Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 23

11

ДРОЖЬ

После ужина многие уходят, но кое-кто остаётся в зале поговорить или поиграть в настольные игры. Большую комнату наполняет гул дружеской беседы. Я тоже остаюсь, собираясь выбрать книгу для чтения, и разглядываю книжные полки, когда большие руки обхватывают меня сзади, прикасаясь мягко и осторожно, словно приглашая. По всему телу прокатывается волна возбуждения, смешанного с ужасом.

— Пора, Рен, — голос Эйнара — лишь шёпот у моего уха. — Пойдём со мной, ладно?

Это не приказ, но и не просьба. На краткий миг мне приходится бороться с желанием отказаться, представляя, что тогда произойдёт. Однако какая-то часть меня, несомненно, слишком заинтригована, чтобы даже допустить мысль сказать «нет». Подавляя тревогу и совершенно забыв о книге, которую так предвкушала почитать, я следую за Эйнаром наружу. Больше он ко мне не прикасается, а я иду чуть позади, чтобы избежать натянутого разговора. Словно в трансе, поднимаюсь за ним наверх, в его жилище.

Я ожидала увидеть простую старомодную квартиру в деревенском стиле, но сильнее ошибиться невозможно. Кухня сияет белизной, столешницы из наборного дерева гладкие, их полировка не потускнела. Над стойкой и стоящими рядом барными стульями висит стильная металлическая люстра.

На стене гостиной, оформленной в бежевых и белых тонах и обставленной мебелью с чёткими угловатыми очертаниями, закреплён большой телевизор.

Через дверь мне видна спальня. Огромная кровать аккуратно застелена чёрным атласом, у изголовья — деревянная спинка.

— Ого, — говорю я, но имею в виду не саму квартиру. В конце концов, её обстановка и оснащение — вряд ли заслуга Эйнара.

Нет, я на мгновение лишаюсь дара речи от обилия свечей, расставленных повсюду аккуратными небольшими композициями и придающих жилищу почти романтический вид. С тех пор как пропало электричество, свечи стали основным источником света, но не в таком количестве и не в таком оформлении. Это сделано исключительно ради меня.

Несмотря на прежнюю браваду и робкое успокоение, которое внушают свечи, когда он закрывает за нами дверь, меня охватывает настоящий ужас. Только теперь я в полной мере осознаю опасность этой сделки. Эйнар не только буквально возвышается надо мной, но и весит по меньшей мере вдвое больше. Он может делать со мной всё, что захочет. Вытворять со мной что угодно, не опасаясь никаких последствий поутру, а я совершенно бессильна его остановить. Я не в том положении, чтобы отказываться, чего бы он ни потребовал, как бы мучительно или унизительно это ни было, даже если он не соблюдает никакой гигиены и вызывает у меня отвращение.

Боже, я знаю, мы не в лучших отношениях, — как это часто бывает в трудную минуту, атеизм покидает моё сознание, но можешь, пожалуйста, сделать так, чтобы ему не нравился анал? Если сделаешь, я, возможно, прощу тебе всё остальное…

— Любишь красное вино? — прерывает мои мысли Эйнар из кухни, где уже откупоривает бутылку.

— Д-да.

— Не бойся, — чуть грубовато говорит он, подходя ко мне и вкладывая бокал мне в руку, ненадолго обхватив мои пальцы своими. — Я не стану тебя винить, если чего-то ты делать не захочешь. Не хочу причинять тебе вред или заставлять чувствовать себя неуютно. Айе?

Меня поражает спокойная доброта в его глазах.

— А если мне неуютно от всего этого? — вызывающе поднимаю брови, несмотря на огромный ледяной ком у основания горла.

— Я бы изо всех сил постарался тебя переубедить.

— А если бы не смог?

— Я умею быть очень убедительным, — он одаривает меня волчьей ухмылкой, затем его лицо каменеет. — Я ясно сказал, чего хочу. Если ты больше не намерена держать слово, здесь тебе не будет приюта. Жалость бессмысленна. Солидарность глупа. Благотворительностью я не занимаюсь.

Краткая вспышка раздражения от подразумеваемого обвинения в трусости быстро сменяется необъяснимым стремлением его умилостивить. Но это несвойственное мне желание выслужиться вызвано не страхом. По причинам, на распутывание которых у дипломированного психотерапевта, вероятно, ушли бы месяцы, я нахожу что-то волнующее в мысли о том, чтобы заслужить его расположение, чтобы… показать ему, чего я сто̀ю.

— Никогда бы не догадалась, — язвлю я с улыбкой, которая, надеюсь, выглядит кокетливой. — Но расслабься. Я не собираюсь становиться твоим добрым делом на сегодня. Просто поддерживала разговор, вот и всё.

В уголках его рта мелькает усмешка, и во взгляд возвращается прежняя доброта.

— Хорошо. Тогда как насчёт того, чтобы сесть и ещё немного поговорить, а?

Он кладёт мне на спину большую, но странным образом успокаивающую ладонь и ведёт в гостиную. Я мимоходом отмечаю, что диван мне не нравится. Один из тех современных, угловатых, которые всегда слишком глубоки для человека моего роста. На нём трудно сидеть так, чтобы ноги не торчали нелепо вперёд.

Я ожидаю, что разговор будет натянутым, но это не так. Эйнар расспрашивает меня о нашем путешествии на Корсику и о ситуации на континенте. Он внимательно слушает, одобрительно мычит в нужных местах и подмечает мелкие подробности в моём рассказе. Вино насыщенное, резкое на вкус, и вскоре я чувствую, как по телу разливается тепло, а сознание окутывает приятный туман.

— А ты чем занимался с тех пор, как привычному нам миру пришёл конец? — спрашиваю я, закончив свой рассказ.

К этому времени я уже сбросила обувь и полулежу на диване, поджав под себя ноги.

Его история одновременно и менее, и более интересна, чем моя. Со дня объявления карантина он не покидал территорию базы отдыха. Насколько ему известно, Корсику не бомбили, и за всё это время он не видел ни одного солдата. Вскоре после Вспышки стало ясно, что прежние владельцы его нынешнего жилья заражены. Большинство людей не знали, что делать, но он понимал, что другого выхода, кроме как «разобраться» с ними, нет, и при этом сам оказался укушен.

Он показывает мне шрам на плече (бледнеющий багровый овал из неровных коротких чёрточек, похожих на азбуку Морзе), а затем возвращается к рассказу.

Тогда он приковал себя к стене, чётко велев застрелить его, как только начнёт заболевать. Но когда за целую неделю он так и не заболел, его освободили, и оказалось, что за время его отсутствия в зарождающемся поселении вовсю разгорелись конфликты.

— Ничего не делалось, потому что люди грызлись из-за каждой мелочи. Это было почти комично. Как-то так вышло, что за решениями стали обращаться ко мне…

Эйнар тянется за бутылкой и щедро подливает вина в мой почти пустой бокал, а в свой добавляет лишь каплю.

— И в итоге они выбрали тебя лидером, — заканчиваю за него.

— Да. Мы все согласились, что в такой большой группе он необходим, — пожимает он плечами. — Я бы пошёл ещё дальше и сказал, что это справедливо для любой группы, любых отношений. Всегда должно быть чёткое распределение власти.

— Даже в интимных отношениях? — вопросительно поднимаю брови, глядя на него поверх края бокала.

Даже если бы я собиралась оспорить эту мысль, его порочная ухмылка обезоружила бы меня.

— Особенно в интимных отношениях, — многозначительно говорит он. — Они могут очень быстро испортиться, если пара только и делает, что борется за власть друг над другом.

Я меняю позу на диване, невольно прогибаясь в спине, и вижу, как его взгляд скользит к моей груди. На щеках проступает едва заметный румянец, когда он спохватывается и вновь поднимает глаза к моему лицу.

— Значит, мне следует предположить, что ты предпочёл бы, чтобы я поменьше высказывала своё мнение и просто делала, что велено?

Я впиваюсь в него озорным взглядом и снова безжалостно прогибаюсь в спине, чувствуя, как ткань натягивается на груди. Эйнар издаёт звук между смешком и стоном. Отводит глаза, задумчиво потирая подбородок и рот с видом человека, который не знает, как выпутаться из затруднительного положения.