Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 18

Когда я поворачиваюсь, чтобы идти дальше, кровь стынет в жилах от зрелища внизу. А затем начинает кипеть. Возбуждение струится по венам, словно сама опасность.

На поляне под нами стоят пятеро незаражённых мужчин. Один держит мёртвых зайцев. Он и ещё трое стоят на месте, и в их позах читается отстранённая насмешливая заинтересованность, пока они наблюдают, как пятый в одиночку борется с фурией.

Боец высокий и массивный, с широкими мускулистыми плечами и густой шевелюрой цвета пепла и золота. Явно обладая не только пугающей силой, но и незаурядным талантом к насилию, он отвечает на агрессию противника с лёгкостью, которую я сочла бы невозможной. Он без труда отражает выпады фурии толчками и ударами, каждый раз отбрасывающими заражённого на несколько шагов назад, лицо, искажённое тупой яростью, с каждым ударом становится всё более изуродованным и окровавленным.

В его движениях есть что-то методичное и почти благоговейное. Совершенно выверенное, ловкое и едва ли не эротичное. Втайне соблазняющее.

Исполняя свой опасный танец жизни и смерти, он поворачивается к нам спиной, и я заворожённо смотрю, как тугие жгуты сухожилий приводят в движение скульптурную массу его плоти. Широко расставленные лопатки натягивают тонкую белую ткань футболки, смутно напоминая мне о чём-то грандиозном и доисторическом, вроде движения тектонических плит.

Боже, какой великолепный зверь, — думаю я и, к собственному полному изумлению, испытываю к нему такое нутряное желание, какого никогда в жизни ни к кому не испытывала. Словно крах общества выпустил на волю нечто дремавшее во мне, нечто, о чьём существовании я всегда подозревала, но никогда не осмеливалась признать до конца.

К поясу мужчины прикреплён большой охотничий нож, а в траве возле его спутников лежит топор. Даже с некоторого расстояния я различаю его запыхавшуюся улыбку и восторг в глазах. У него есть оружие. Следовательно, ему не приходится драться с каннибалом голыми руками — он сам этого хочет. И что это за руки. С длинными умелыми пальцами и большими ладонями, которые с безоговорочной уверенностью тянутся к жертве. Я едва не падаю на колени, твёрдость моих костей тает, словно воск зажжённой свечи.

Я содрогаюсь от этого зрелища, желая, чтобы эти могучие руки потянулись ко мне. Не для того, чтобы ласкать, нет, а чтобы удерживать меня. Причинять мне боль. Я хочу ощутить его звериную силу, трепет от осознания, что он может делать со мной всё, что пожелает. На мгновение я едва могу дышать, задыхаясь от собственных фантазий о наших сплетённых телах, о том, как мои ноги обвивают его сильные бёдра, а его пальцы скользят в моих волосах, тянут за них. Глубоко внутри пробуждается и пульсирует мучительная жажда, и мне приходится сдержать стон.

Ему удаётся ухватить каннибала за отросшие волосы. Одним сильным пинком он выбивает из-под него ноги. Когда заражённый валится на землю, мужчина хватает его голову обеими руками и одним решительным поворотом ломает ему шею. Мы с Моникой ахаем, но я уверена, что у неё это вызвано совершенно иным побуждением, чем у меня, и куда более уместным в этой ситуации.

Мужчина выпрямляется. Наносит на свои соблазнительные руки что-то, по моему предположению, дезинфицирующее, затем вытирает их о брюки и убирает с блестящего от пота лица пряди светлых волос. Он идёт к остальным, держа спину и плечи прямо, его мощная поступь с притягательной игрой мышц напоминает мне быка.

Возможно, он чувствует мой заворожённый взгляд, потому что поворачивается и смотрит прямо на меня. Сердце панически колотится, и я вдруг ощущаю себя совсем маленькой, боясь, что мои мысли станут видны всем вокруг, а особенно ему. Он что-то говорит остальным, и они все направляются к нам.

— Может, приготовишь лук, милая? — предлагает Дэйв, уголки его рта напряжены.

— Что, зачем? — глупо спрашиваю я.

— Мы только что видели, как он убил кого-то голыми руками, — замечает Джошуа. — Он опасен.

Да, опасен, — думаю я, подавляя смешок, но делаю, как они просят.

— Привет, Бедствие, — приветствует меня прекрасное чудовище, приближаясь к нам широкими шагами. — Не стреляй, — он поднимает руки, будто сдаётся, и улыбается мне, когда они все подходят на расстояние нескольких метров.

Он не просто сокрушительно красив грубой мужской красотой, пусть и необычной. Харизма окружает его, словно аура, силовое поле. Он — погибель и спасение, сплетённые воедино и обретшие плоть.

Его глаза ледяного голубого цвета, острые и проницательные, и мне кажется, что ими он может запустить крючья в самую мою душу. Переносица неровная, словно нос прежде ломали, причём не раз. Улыбка обаятельная, а под её вкрадчивостью таится сексуальная свирепость. Густые волнистые волосы обрамляют выступающие скулы и жёсткую линию челюсти. Хотя издали его черты казались острыми и словно грубо высеченными, вблизи я замечаю в них некоторую мальчишескую мягкость, благодаря которой он и в шестьдесят будет выглядеть молодо. На вид ему от тридцати до тридцати пяти. Я не могу определить, откуда он родом, по его речи. Акцент в основном характерен для севера Британии, но в нём слышатся и скандинавские нотки. Вероятно, выходец из Северной Европы, который довольно долго прожил к северу от Манчестера.

Стоит ли говорить, что в его спутниках я не замечаю ничего — абсолютно ничего?

— Я серьёзно, любимая, опусти его, — выражение его лица становится строже, хотя в нём всё же остаётся тень улыбки. — Если только не хочешь меня разозлить.

— Пожалуй, не хочу, — говорю, подчиняясь его требованию. — После того, что только что видела там, внизу.

Он ухмыляется.

— Айе, ну, каннибал первый начал, — небрежно пожимает он плечами. — Вся эта орава в зарослях вон там появилась дня три назад и с тех пор чертовски досаждает.

Затем, словно спохватившись, он протягивает руку для рукопожатия.

— Эйнар, — представляется он, делая ударение на «Эй».

— Рената.

По спине пробегает дрожь, когда его пальцы обхватывают мои — сильно, но не до боли. Он не пытается представиться моим друзьям, как и я — его.

— Откуда ты знаешь, что сам не заразился? — спрашивает Дэйв. — У тебя там на плече царапина, знаешь? — он указывает на небольшой кровоточащий порез, виднеющийся сквозь порванную ткань.

— У меня иммунитет, — буднично отвечает Эйнар. — Меня укусил один из них сразу после Вспышки, и я не обратился. С тех пор я передрался со многими и ни разу не заболел.

Несмотря на очевидное владение английским, заметное и по почти безупречному подражанию произношению, и по непринуждённой естественности речи, перед некоторыми словами он всё же едва заметно медлит, делает паузу длиной не больше доли секунды. Это ничуть не мешает ему говорить так же свободно, как носителю языка, а придаёт государственную весомость человеку, который намеренно и осмотрительно подбирает слова, говорит неторопливо, с явным желанием донести свою мысль до окружающих. В сочетании с его ростом это создаёт впечатление поразительного достоинства, которое не может не внушать уважения.

— Серьёзно? Значит, мы знаем, что иммунитет возможен? — взволнованно спрашивает Кевин, словно совершенно забыв, где он и почему.

— Айе, — отвечает один из спутников Эйнара, — только редко встречается. Почему-то гораздо чаще в этих совсем холодных странах, Норвегии, Исландии и тому подобных. Здесь по новостям говорили, когда новости ещё были.

— Это наше поселение, — Эйнар указывает на горную базу отдыха. — Нас около пятидесяти. Большинство шли по маршруту GR20, когда началась Пандемия. А вы? Как вы здесь оказались?

Я вкратце рассказываю ему о нашем пути, решив не упоминать о сокровище, зарытом в песке.

— Очень впечатляет, — кивает он, и похвала звучит вполне искренне. — Так что будете делать дальше?

— Раз уж ты спрашиваешь… мы ищем поселение. Теперь особенно срочно. Кевин вот повредил лодыжку, — я сглатываю, собираясь с духом. — Может, мы к вам присоединимся? Если у вас есть лидер или лидеры, ты мог бы за нас попросить?