Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 17
8
ТАНЕЦ СМЕРТИ И ЖЕЛАНИЯ
Когда мы высаживаемся на Корсике, я знаю о ней совсем немного. Знаю, что это родина Наполеона Бонапарта и самый гористый из средиземноморских островов. Помню, что через её горы проходит GR20 — самый сложный в Европе протяжённый пеший маршрут. Смутно припоминаю, что остров находится под властью Франции и что корсиканцы этим не вполне довольны. Из последнего я делаю вывод, что там говорят по-французски. И это всё.
Из-за сильных ветров мы сбиваемся с курса и в итоге высаживаемся на северо-западном побережье, на прекрасном пляже с дюнами из белого песка, окружённом зеленью.
Мы проводим там ночь, предварительно закопав все запасные луки в песок достаточно далеко от береговой линии и обернув их пластиком для защиты от коррозии.
Утром мы идём по тропе, которая уводит от южной оконечности пляжа и исчезает в лиственном лесу, а затем пересекает пруд. Пройдя через несколько полей, мы наталкиваемся на кемпинг из маленьких деревянных домиков с поблёскивающим посреди них бассейном.
Зловещий хор гортанного рычания заставляет нас броситься бежать по асфальтовой дороге, ведущей к побережью. Мне приходится застрелить пятнадцать заражённых, которые не прекращают погоню, и воздух пахнет кровью и раскалённым асфальтом.
Поначалу мы надеемся найти на побережье поселение без заражённых. За целый день пути мы осторожно приближаемся ещё к трём кемпингам, одной деревне и одному маленькому городу, но каждый раз те же звуки гибели вынуждают нас отступить.
Тогда мы решаем повернуть к горным хребтам, возвышающимся на востоке, рассудив, что в этих более отдалённых местах заражённых, скорее всего, меньше.
В первый день мы неуклонно поднимаемся по пыльной тропе среди устойчивых к жаре деревьев и кустарников. Нам встречаются две деревни, обе захвачены заражёнными так же, как и прибрежные. На второй день, забираясь всё выше и углубляясь в горы, мы выходим на скалистую местность, где воздух заметно прохладнее и свежее, а ходьба превращается в карабканье на четвереньках, когда приходится изо всех сил цепляться за острые края скал, чтобы не сорваться. В этот день нам встречается лишь несколько одиноких фурий, но ни деревень, ни кемпингов. Мы всё больше падаем духом. Руки и ноги ноют, мышцы протестуют, а запасы еды начинают иссякать.
Утром третьего дня мы наконец находим небольшой кемпинг, который ещё удерживают люди. Однако наше ликование быстро сменяется разочарованием. Поселение состоит из одного деревянного домика, примостившегося у края обрыва, и десятков разбросанных вокруг палаток. И хотя вид отсюда открывается захватывающий, с безопасностью дело обстоит из рук вон плохо. Никаких ограждений, ничто, кроме чистой удачи, не удерживает каннибалов снаружи. А зимой выпадет снег, и укрыться от холода будет негде.
Обитатели кемпинга смотрят на нас насторожённо, и именно их насторожённость заставляет меня на мгновение задуматься о том, чтобы направить на них лук и потребовать отдать нам запасы еды. Но эта мысль исчезает так же быстро, как возникла. Если оставить мораль в стороне, я никак не могу быть уверена, что они сами безоружны. Мы ещё не настолько отчаялись, чтобы поступать так безрассудно. Пока.
Следующий день ещё сильнее остужает наш пыл — в буквальном смысле. Дождь льёт как из ведра. Мы снова набираем высоту, возвращаясь на голые скалы, серые, как тяжёлые тучи над нами, и скользкие от воды. В воздухе пахнет мокрой землёй.
Как раз когда еда почти заканчивается, мы натыкаемся на одинокую заброшенную хижину из деревянных досок и камня. Она заперта, но мы разбиваем окно и забираемся внутрь. Запасов в кладовой немного, однако хватает на ужин и завтрак следующим утром. Воду ещё не отключили, и, хотя она настолько холодная, что зуб на зуб не попадает, мы все по очереди принимаем душ, а затем отсыпаемся.
Пятый день мы начинаем немного отдохнувшими, но всё ещё усталыми, голодными и подавленными. За ночь распогодилось, небо нежно-голубое и безоблачное. Утром мы преодолеваем крутой перевал через зазубренную горную вершину, затем ненадолго спускаемся в лесистую долину, после чего снова поднимаемся, теперь подъём становится более пологим, но обманчиво лёгкий склон выматывает сильнее, чем явная крутизна.
— Чья это была тупая, блядь, идея?! — спрашивает Кевин, раскрасневшийся и запыхавшийся, пока его ноги скользят на крутой осыпной тропе. — Зачем лезть в горы? Вот зачем?
Этот беспощадный переход даётся ему тяжелее, чем всем остальным.
— Потому что здесь безопаснее! — раздражённо отвечает Джошуа. Как самый выносливый из нас, он меньше всех терпит неумелость Кевина в походе. — Когда ты в последний раз видел здесь хоть одну чёртову фурию?
— Много нам от этого толку, если мы не найдём, где остановиться, — возражает Кевин. — И чем ты предлагаешь питаться, если мы в ближайшее время ничего не найдём?
Я держу при себе пока ещё не вполне определённый план вернуться в кемпинг-убежище и ограбить его обитателей, если до темноты мы не найдём ничего лучше. Искренне надеюсь, что до этого не дойдёт. Не потому, что думаю, будто не смогу на это пойти, а именно потому, что знаю: смогу. Во мне что-то изменилось, и это очень трудно описать. Словно всю жизнь я жила за прозрачной преградой, считая себя в ловушке, а потом решила попробовать пересечь её и обнаружила, что её никогда и не было.
Мы достигаем очередной вершины и смотрим вниз, в долину с редким лесом, окаймлённую остроконечными горными хребтами. От этого пейзажа захватывало бы дух, будь мы ещё способны впечатляться подобными вещами, но мы совершенно точно не способны.
На ближнем к нам краю долины раскинулась большая поляна. Мне требуется некоторое время, чтобы до конца осознать увиденное. Просторная огороженная база отдыха, состоящая из трёх больших горных домиков и нескольких поменьше.
— Идеально, — недоверчиво выдыхаю я.
— Если только они там все не обратились, — замечает Дэйв.
— Не обратились. Смотрите! Каннибалы так не ходят! — указываю на людей, движущихся между зданиями, и мой голос дрожит от радостного облегчения. — Вот оно! Идём!
Словно боясь, что поселение — лишь мираж, который вот-вот исчезнет, мы бросаемся бежать вниз по склону, по осыпной тропе, вдоль которой изредка попадаются низкорослые деревья и кусты. Почти у подножия я слышу позади глухой удар и болезненный вскрик. Останавливаюсь и оборачиваюсь. Кевин лежит на земле, обхватив левую лодыжку. Остальные столпились вокруг него.
— Блядь, — тихо ругается Кевин. Его обычно бледное лицо порозовело, а черты заострились в гримасе боли.
Дэйв тут же снимает с Кевина ботинок и туго бинтует лодыжку умелыми, уверенными движениями. Бесполезно наблюдая за ним, я чувствую острый укол раскаяния из-за нашей беспечной спешки и проклинаю себя за нетерпение.
Дэйв помогает Кевину подняться.
— Ты можешь идти, дорогой? — заботливо спрашивает он, тревожно нахмурившись.
Тот может, но сильно хромает, поэтому мы спускаемся очень медленно.
Кратчайший путь к поселению пролегает вдоль вечнозелёной рощицы. Но ветер доносит оттуда до нас характерное рычание, и нам приходится свернуть влево, выбирая более длинный путь. Хотя Дэйв и Джош поддерживают Кевина, он тяжело дышит и беспрестанно ругается себе под нос.
К его несчастью, нам приходится взобраться на небольшой травянистый холм, который заслоняет базу отдыха и поляну перед ней, пока мы не достигаем вершины. Я смотрю вниз, глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться, и стараюсь не слишком задумываться о том, что случится, если в поселении нас примут не так радушно, как я надеюсь.