Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 11

У меня самый обильный день месячных, и это серьёзно осложняет жизнь, учитывая, что я рассчитывала вернуться домой до их начала и потому взяла с собой в отпуск недостаточно средств гигиены. Пришлось пожертвовать двумя футболками, превратив их в самодельные прокладки. Меняя одну на другую, я тщательно отстирываю испачканную в холодной воде и оставляю сушиться, прежде чем использовать снова.

— Я хочу попытаться вернуться в Прагу.

Петр смотрит на меня так, что сразу ясно: обсуждать это он не намерен. Я чувствую себя так, словно он вышиб из меня воздух. Грудь болит, будто после настоящего удара. Я в смятении оглядываю комнату, едва ли не моля о помощи широколистные монстеры и мухоловки на тёмном гобелене.

— Я хотел уйти как можно скорее, но, конечно, подожду тебя. Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности, если понадобится, защищу тебя ценой собственной жизни — уж это я тебе должен, — убеждённо заверяет он, и у меня сжимается горло от невыплаканных слёз. Я знаю, что он искренен в каждом слове. — Я знаю, знаю… это кажется безумием. Но… если подумать, всё остальное тоже. Остаться здесь, спрятаться где-нибудь в деревне, отправиться ещё дальше… сейчас ни один вариант не выглядит многообещающим.

В этом мне приходится с ним согласиться. Любой план действий, который я сама обдумывала, граничит с безумием.

— По крайней мере, в Праге… там ещё наши семьи, или то, что от них осталось. И она там.

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться, и ненадолго закрываю глаза. Кладу руку на витиеватую дверную ручку ванной, проводя большим пальцем по выгравированным на металле цветам.

— Я понимаю, — говорю ему. — Мне страшно за тебя. Но я думаю, тебе стоит уйти, — я открываю глаза и смотрю ему прямо в лицо. — Возможно, это последний шанс для любого из нас последовать зову сердца. Если твоё ясно говорит тебе, что делать, сейчас не время его игнорировать.

Он кивает, черты лица смягчаются от нахлынувшего облегчения.

— Но, дорогой, — продолжаю я, выпрямляясь и собираясь с духом, — я с тобой не пойду. В Праге для меня ничего не осталось.

Недолгое спокойствие исчезает с его лица так же быстро, как появилось, челюсть каменеет.

— Здесь для тебя тоже ничего нет! В Праге у тебя хотя бы семья…

— Ты знаешь, мы не общаемся…

Он презрительно усмехается и начинает расхаживать по комнате. Деревянный пол тоскливо скрипит под его гулкими шагами.

— Вот уж умеешь держать обиду! — насмешливо бросает он.

— Дело не в обиде, — мягко говорю я. — Послушай, всё не так сложно. Я больше не твоя забота. Не позволяй мне тебя останавливать.

Петр перестаёт ходить и в смятении проводит пальцами по волосам, его высокий лоб с залысинами блестит.

— И что, по-твоему, ты будешь делать здесь одна?! — выплёвывает он. — Ты маленькая хрупкая женщина! Если встретишь их, у тебя не будет ни единого шанса!

— Без оружия шансов нет ни у кого, даже у тебя, — замечаю я. — Но с луком у меня они будут. Всего в нескольких кварталах отсюда есть магазин товаров для стрельбы из лука. Если бы я только могла…

Он издаёт звук, средний между недоверчивым смешком и раздражённым стоном, и снова начинает расхаживать под возмущённый скрип половиц.

— Как это будет выглядеть, если я просто брошу тебя здесь на произвол судьбы? А?

Петр подходит ко мне несколькими длинными шагами, и его красное, искажённое лицо внезапно оказывается в считаных сантиметрах от моего. Я подавляю желание отступить на пару шагов.

— Кого это волнует? — моё самообладание тает, уступая место всё нарастающей злости. — Больше некому тебя осуждать! Скажи своей семье, что я заболела и обратилась, если хочешь. Скажи, что мы потеряли друг друга и ты ничего не мог сделать. Что угодно! Но с нас хватит! Ты не заставишь меня отправится с тобой только ради того, чтобы сохранить свой образ.

Несколько удивлённая собственной вспышкой, я отвожу взгляд к ядовито-зелёным лианам и кажущимся ядовитыми цветам на стене.

— А как насчёт того, чтобы сохранить чистую совесть? — тихо спрашивает Петр, и его тон становится умоляющим.

Его плечи поникли, лоб изборождён страдальческими морщинами. Он отступает на несколько шагов.

— Как я смогу жить с собой, зная, что оставил тебя здесь?

Я и сама чувствую себя опустошённой. От злости не остаётся и следа, лишь крайняя усталость.

— Ты меня не бросаешь, Петр. Я не хочу возвращаться, — просто говорю я. — И не думаю, что когда-нибудь захочу. Мне нужно начать с чистого листа, и сейчас у меня есть такая возможность. Я настаиваю, чтобы ты поступил так, как велит тебе сердце, но ты должен позволить мне сделать то же самое.

По его выдоху я понимаю, что он наконец принимает мои слова. Этот звук — словно океанская волна, смывающая рисунок на песке. Он кивает, глаза блестят, но губы сжаты в прямую, непреклонную линию.

— Пойду узнаю, не захочет ли кто-нибудь из мужчин выйти со мной, чтобы принести вам всем еды, — просто говорит он. — Рената, я…

Поддавшись порыву, я решительно подхожу к нему. Он выглядит испуганным и словно хочет отступить. Не обращая на это внимания, я обнимаю его и целую в губы впервые за несколько недель. И в последний раз в жизни.

Мягкий, навевающий ностальгию свет ложится на выкрашенную белым мебель и неровные сосновые половицы. Даже росянки и кувшиночники на стенах кажутся кроткими и успокаивающими в его преображающем сиянии.

Когда-то я думала, что состарюсь с этим мужчиной.

— Прощай, — говорю я.

— Прощай.

Ещё один поцелуй в щёку — и он исчезает из моей жизни.

Немного погодя я вижу, как он идёт по залитой солнцем мощёной улице под нашим окном вместе с Франсуа, чернокожим французом, спутником прекрасной беременной Дельфины. Я смотрю, как они поворачивают за угол и исчезают из виду. Хотя Франсуа должен лишь сходить с Петром в ближайший продуктовый магазин и вернуться, а по его заботе о Дельфине ясно, что он никогда бы её не бросил, — он не возвращается.

5

ЗАНИМАЕТСЯ НОВЫЙ РАССВЕТ

Проходит два дня, когда мы снова видим Дельфину. Несмотря на поразительную красоту, её присутствие всегда подобно тиканью часов. Обращаешь внимание, лишь войдя в комнату, а вскоре забываешь. Возможно, поэтому никто, кроме меня, словно и не замечает её отсутствия.

За эти дни я много раз подумывала отнести ей в комнату немного еды. И каждый раз останавливала себя, лишь чтобы вновь усомниться в собственных побуждениях, беспрестанно споря с собой.

Как она может быть настолько безответственной?

Она горюет. Ты хотя бы можешь сказать себе, что всё случившееся с Франсуа произошло уже после того, как Петр с ним расстался. Что он жив, здоров и на пути в Прагу.

Но она морит своего ребёнка голодом.

Это не твоё дело. И не тебе судить.

Когда Дельфина наконец снова появляется в общей гостиной, глаза у неё опухли, а сама она выглядит измождённой и осунувшейся. Прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, предложить ей, например, поесть что-нибудь из наших скудных запасов, прямо за задним окном раздаётся громкий хлопок.

Я инстинктивно пригибаюсь.

— Это был выстрел, — говорит импозантный седовласый Генри с акцентом нью-йоркского высшего общества, откладывая старую газету. — И чертовски близко.

Ещё один выстрел, кажется, отдаётся эхом со всех сторон. Мы все вскакиваем и бросаемся к окну столовой, ориентируясь на источник звука. Выглянув на мощёную улицу, более узкую, чем та, что проходит перед нашим маленьким отелем, мы сразу понимаем, откуда доносится шум. Там стоит мужчина лет сорока-пятидесяти, с проседью в тёмных волосах. У его ног лежит фурия (так мы теперь называем заражённых), некогда бывшая молодым бледным мужчиной. Он ещё дёргается, из двух огнестрельных ран в груди течёт кровь. Она скапливается между булыжниками.