Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 12

— Mon Dieu⁸, — восклицает Дельфина, потрясённо закрывая рот обеими руками.

Но, вероятно, её ужасает не умирающий заражённый. Словно из ниоткуда появляются ещё десять каннибалов и со скоростью пули устремляются к здоровому мужчине. Даже сквозь закрытое окно мы слышим их рычание. Мужчина стреляет в них снова и снова, но каждый раз промахивается, а затем бросает пистолет на землю. Видимо, патроны закончились.

— Может, откроем окно, чтобы он мог забраться внутрь, да? — предлагает Дельфина.

— Он ни за что не успеет, — с сожалением качает головой Дэйв.

— А вот бродяги могут. Не говоря уже о том, что мы понятия не имеем, что он за человек, — добавляет Генри. — Мы не можем рисковать.

— Я не могу на это смотреть, — уходит Дельфина, не споря.

Генри, Дэйв, Кевин и я остаёмся. Я смотрю с болезненной заворожённостью, в ушах гулко отдаётся стук сердца. Фурии в мгновение ока достигают мужчины и наваливаются на него, словно стая львов.

Жуткие крики.

Всё больше крови растекается из-под клубка переплетённых конечностей.

— Господи, — бормочет Кевин.

Бродяги дерутся за возможность добраться до незаражённого тела, отпихивая друг друга. Один из них — всего лишь ребёнок. Смуглый итальянский мальчик лет девяти, у которого нет ни единого шанса против более сильных взрослых каннибалов и которому остаётся лишь исступлённо скрести их спины, пытаясь подобраться поближе к общей добыче. Его мягкие черты измазаны кровью, а глаза мрачно горят бессмысленной яростью.

— С меня хватит, — Генри решительно разворачивается и шагает обратно в общую гостиную.

— Почему мы всё ещё смотрим? — спрашивает Кевин таким голосом, словно его вот-вот вырвет.

— Ты не обязан. Но я досмотрю до конца, — я едва осознаю, что отвечаю ему. Даже мне самой мой голос кажется извращённо-восторженным.

Петр всегда говорил, что у меня пугающая тяга к насилию, когда мы смотрели ужастики или боевики, а я не отрывала глаз от экрана, дышала поверхностно и крепко сжимала бёдра. Я часто задавалась вопросом, будут ли подобные сцены жестокости так же завораживать меня в реальной жизни? Похоже, теперь я наконец получила ответ. Как бы мне ни хотелось, как бы ни тошнило, я не могу отвести взгляд.

Крики стихают. Словно по сигналу, все фурии выпрямляются и расходятся по улице, полностью открывая нам вид на то, что осталось от их жертвы. Это жуткое зрелище. Заражённые почти дочиста обглодали конечности, обнажив кости, которые выглядят странно хрупкими среди месива из разорванной одежды, кожи и мяса. Лицо пострадало меньше всего. Лишь несколько рваных ран пересекают щёки. Безжизненные глаза смотрят в нашу сторону словно с укором. Живот распорот под рёбрами, кишки вывалились на дорогу. Совершенно некстати я представляю, как они шипят на прогретом солнцем пыльном камне, словно на гриле, и подавляю безумный порыв хихикнуть.

Это лучше, чем представлять, что Петра могла постигнуть подобная участь, но следом я представляю и это, и от увиденного мысленным взором у меня кружится голова. Приходится ухватиться за Дэйва, чтобы не рухнуть на пол. Когда из горла вырываются рыдания, я осознаю, что снова и снова зову Петра по имени.

— Петр, о боже, Петр, нет…

— Это не он, милая. Мы не знаем, что с ним случилось, — терпеливо повторяет Дэйв, пока я прижимаюсь к нему.

Но его слова ничего не значат. Потому что, даже если с Петром и впрямь всё хорошо и он идёт домой, кто-то другой из моих знакомых наверняка превратился в изувеченную тушу так же, как тот, чью гибель мы только что наблюдали.

А ещё несколько человек наверняка лишились своей человечности, своего достоинства, и теперь ими движут не сердца и разум, даже не инстинкты, а кровожадная болезнь в их крови.

К следующему утру все заражённые исчезают с улицы позади отеля. На нарастающей жаре остаётся лишь изувеченный труп.

По всем меркам наше положение хуже некуда. Запасы еды почти иссякли. Остались только хлопья для завтрака и сухофрукты. Каким-то чудом вода из кранов до сих пор течёт, но вряд ли это продлится долго. С каждым днём становится всё яснее, что даже если помощь вообще придёт, для нас она придёт слишком поздно. Приближается тот немыслимый момент, когда нам придётся выйти наружу и встретиться с новым миром, возникшим в наше отсутствие. Момент, который, скорее всего, значительно приблизит нас к гибели.

И всё же отчаяние — последнее, что я чувствую. Поначалу незаметно у меня в груди начинает раздуваться воздушный шар. Это чувство сродни тому, как сгущаются тучи и поднимаются тёплые ветра, предвещая долгожданную летнюю грозу после нескольких недель засухи. А затем, наконец, разверзаются небеса. Первые капли дождя быстро превращаются в настоящий ливень, оживляющий пересохшую, потрескавшуюся землю. Наполняющий её жизнью.

Годами я была словно семечко одуванчика, которое бросает из стороны в сторону ветер, беспомощное и бесцельное. Но за эти недели после Вспышки мне наконец удалось укорениться в убеждении, что я могу что-то сделать со своей жизнью. Что-то настолько подходящее мне, что внезапно кажется единственным возможным ответом на вопрос, который я задавала себе снова и снова. Мысль о том, что, возможно, если в моей собственной жизни и впрямь почти не осталось надежд на будущее, я могу помочь выжить тем, у кого они ещё есть.

Мой тренер всегда говорил, что у меня редкий талант к стрельбе из лука. Он даже пытался уговорить меня участвовать в профессиональных соревнованиях, но я хотела другой жизни. И всё же я побеждала во всех любительских соревнованиях, в которых когда-либо участвовала. Задолго до того, как это стало вопросом жизни и смерти, я овладела луком — самым совершенным бесшумным оружием в нынешних обстоятельствах.

Выходит, у моей жизни всё-таки может быть цель, и это знание — словно спасительный трос, вытягивающий меня из глубин отчаяния.

— Пора составить план, — обращаюсь я к остальным за завтраком, состоящим из горстки сухих кукурузных хлопьев. — У нас осталось не так много времени, когда придётся выбирать между голодной смертью и риском встретиться с фуриями. Лично я выбираю второе.

Звон ложек о миски стихает, и на меня устремляется слишком много внимательных взглядов. Я стою у окна, из которого виден труп, рядом с ним поблёскивает на солнце пистолет.

— Полностью согласен, — серьёзно кивает Дэйв. — Теперь я уже не думаю, что помощь придёт. Нам нужно решить, что делать.

Я благодарно ему улыбаюсь.

— Ну, — говорю я, — оружие нам точно понадобится.

Затем рассказываю о своих способностях к стрельбе из лука.

— Если я могу попадать в летящие тарелочки, то смогу и в заражённых, я уверена, — говорю тоном, который, надеюсь, звучит твёрдо. — Возможно, я ваш лучший шанс выбраться из этого города.

— Дорогая моя, дело не только в технической стороне, — нарушает Генри наступившую ошеломлённую тишину. — Ты хочешь сказать, что готова убивать людей?

Несмотря на дрожь в пальцах и поверхностное дыхание, при взгляде на него я чувствую слабое шевеление похоти внизу живота. Высокий, по меньшей мере вдвое старше меня, с волосами, в которых седины больше, чем тёмных прядей, он говорит негромко и обладает той величавой элегантностью, которая ассоциируется с благородством. Если бы рядом с ним не было жены, я, возможно, задумалась бы о том, чтобы отпраздновать с ним свою новообретённую свободу, пусть и вынужденную. Позволил бы он мне себя соблазнить?

Я отбрасываю все эти мысли и ровно отвечаю:

— Ради самообороны и в ситуации «либо мы, либо они»? Да. Не без сожаления, но без чувства вины и колебаний.

Генри смотрит на меня очень знакомым мне взглядом. Складка между бровями и напряжение вокруг строгих губ ясно говорят: ему кажется, будто он впервые увидел меня по-настоящему. Увидел ту мою сторону, которая совершенно не вяжется с его прежним представлением обо мне, с моей миниатюрностью, привлекательным телом и юным лицом. Осознал, что моя мягкость и безобидность — лишь иллюзия.