Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 104

И всё же я не могла унять мучительно-сладкую надежду, нараставшую в груди с каждым километром, который мы проезжали на арендованной машине, с каждым километром, приближавшим нас к ферме, где вырос Эйнар. Не то чтобы я знала её точное местоположение. Я лишь определила примерную область поисков по его рассказам и собиралась ездить по округе, пока не найду. Всё оказалось проще, чем я ожидала. Здесь был лишь один маленький белый фермерский дом Г-образной формы с красной крышей и красными гаражными воротами. А примерно в полутора километрах от него, скрытая скальным выступом, располагалась другая ферма, состоявшая из нескольких разбросанных деревянных построек. Именно там, где и должна была быть, судя по описанию Эйнара. Стоя на пороге с мальчиками, к тому времени почти догнавшими меня ростом, я нажала на звонок и тревожно ждала, пока его трель разносилась внутри.

Дверь открылась, и вышел пожилой мужчина с добрым лицом и огромными седыми моржовыми усами. Он замер, глядя на Алекса и Дэнни, и смешанные чувства недоверия на его лице сменились бездонным изумлением. Сначала он что-то сказал по-исландски. Единственным словом, которое я поняла, было имя Эйнара. Заметив, что мы не понимаем, мужчина заговорил по-английски:

— Вы сыновья Эйнара. Клянусь, иначе и быть не может.

Это был не вопрос.

— Да, — подтвердила я, пока мальчики застенчиво улыбались. — А я его жена. Так приятно наконец познакомиться с вами лично.

За толстыми стёклами очков у него заблестели слёзы. Он снова пробормотал что-то по-исландски, а затем со сдавленным всхлипом обнял нас троих. Алекс и Дэнни неловко напряглись рядом со мной, но я с благодарностью прижалась к нему.

— Добро пожаловать домой, мои дорогие, — дрожащим голосом сказал Гуннар Бьёрнссон, когда снова смог совладать с собой.

О судьбе Эйнара он спросил лишь поздно вечером, когда мальчики уже легли спать. А пока, не задавая никаких вопросов, показал нам наш новый дом и помог устроиться.

Всего час спустя я впервые оказалась в маленькой кухне на ферме отца Эйнара. Вечернее солнце светило сквозь покрытое пылью окно, пока я проводила пальцами по выбеленному дверному косяку с отметками роста Эйнара в детстве. Я заметила, что в их возрасте он был такого же роста, как тогда Алекс и Дэнни.

Словно во сне, я опустилась на колени у стены в одной из двух крошечных спален и рассматривала детский рисунок лошади, сделанный ярко-красным фломастером, который так и не удалось полностью скрыть под бесчисленными слоями краски.

А ещё была тесная кладовая в бывшем амбаре. По всему полу громоздились башни старых потрёпанных коробок, некоторые рассыпались от одного прикосновения. В самом низу лежали коробки с игрушечными грузовиками и рисунками. Средний ярус занимали школьные учебники, комиксы, наборы «Лего» и детский набор юного химика, которым явно много пользовались. В верхнем ярусе хранились фотографии.

Фотографии в рамках с невероятно юным Эйнаром. Эйнар с брекетами, прыщами и прямым, ещё не сломанным носом улыбается, сидя рядом с грудой рождественских подарков у наряженной ёлки. Тепло одетый Эйнар на фоне ледника, непринуждённо обнимающий за плечи мужчину более хрупкого сложения. Мужчину, чьё лицо так похоже на лицо Эйнара, что, никогда с ним не встречавшись, я узнаю в нём его отца. Эйнар с уже слегка искривлённым после драки носом: серый свитер грозит лопнуть на плечах, но свободно висит на остальном высоком, поджаром теле, а юношеское, гладко выбритое лицо без единой морщинки, мягкое и нежное, раскраснелось от гордой улыбки — в руках он держит то, что я приняла за школьный аттестат.

Когда я приближаюсь к дому, воспоминания прерываются. Я обнаруживаю, что ко мне приехали. На подъездной дорожке за моей машиной припаркован незнакомый чёрный автомобиль. Бросив лопату и контейнер из-под саженца, я срываюсь на бег, а в голове проносятся всевозможные катастрофы — и во всех фигурируют мои сыновья, несчастные случаи, вспышки и нападения.

У двери меня ждёт молодая женщина с блестящими рыжими волосами. Её спутник, тучный мужчина с залысинами и в очках, всё ещё сидит в машине и бесстрастно наблюдает за моим поспешным приближением.

— Вы Рената Андерсен? — спрашивает женщина по-английски с широченной улыбкой, от которой на безупречных щеках появляются ямочки.

— Д-да, — я наклоняюсь вперёд, задыхаясь и упираясь ладонями в бёдра. — Что случилось?

— Ничего, — невозмутимо пожимает она плечами. — Я Изабелла Морено из «Рейкьявик газетт». Можно задать вам несколько вопросов для наших читателей?

— Что?

Я выпрямляюсь и пытаюсь подавить её взглядом, что трудно не только потому, что она выше, но и потому, что она молода и прекрасна, тогда как я уверенно движусь к полноте и седине средних лет женщины, которую больше не интересует собственная внешность. Не говоря уже о многочисленных пятнах грязи на комбинезоне.

— Мы можем взять у вас интервью для наших читателей?

— У меня? О чём, ради всего святого?

Изабелла Морено и её спутник, скромно представившийся Арнаром, «просто фотографом», ждут меня за кухонным столом, пока я привожу себя в порядок. Когда вхожу, они рассматривают отметки на дверном косяке.

— Эйнар Андерсен вырос здесь, не так ли?

— Да, — сухо отвечаю я, садясь за стол и не предлагая им ничего выпить. — Так у вас есть ко мне вопросы или нет?

Словно по команде, они оба плюхаются на стулья напротив меня. Изабелла достаёт из чёрной сумочки блокнот и ручку.

— Да, — Изабелла прочищает горло, прежде чем взглянуть на меня янтарными глазами. — Полагаю, вы слышали о недавнем падении корсиканского правительства?

— Слышала, — неохотно отвечаю, внезапно пожалев, что у меня нет напитка, которым можно было бы занять пустые руки.

— Значит, вам известно, что одной из главных причин стали их преступления против человечности во время Карминовой Чумы? Или, вернее, то, что они санкционировали преступления против человечности, которые совершали вы и ваш муж?

— Я бы так это не назвала, — произношу как можно непринуждённее, вставая. — Хотите кофе?

— Да, пожалуйста, — оба кивают, и Изабелла продолжает: — Вы, конечно, правы. Некоторые вместо этого называют массовое убийство заражённых без непосредственной необходимости защищаться актом геноцида. А кое-что — терроризмом.

Мои руки дрожат, пока я набираю молотый кофе из банки и подготавливаю гейзерную кофеварку. Я заставляю сердце биться медленнее, а дыхание — оставаться ровным.

— Ой, да бросьте, — пытаюсь я усмехнуться.

— Превращение вируса КанЛисс в оружие и его использование для намеренного, сознательного заражения других людей сегодня считается актом терроризма почти во всех странах мира, — сладко замечает Изабелла. — А вы именно это и сделали, не так ли? Чтобы уничтожить другое, враждебное поселение выживших?

Пока тёмная, обжигающая жидкость булькает в кофеварке, внутри меня поднимается жгучая ярость.

— Тогда это не было актом терроризма, — резко говорю я. — Когда я впервые прибыла на Корсику, она была территорией без закона, поскольку прежнее правительство пало во время Вспышки. А позже, когда сформировалось так называемое новое правительство, у них ещё примерно пять лет после моего отъезда не было никаких законов, касающихся заражённых. Я никогда не нарушала законов, и мой муж тоже.

Я ставлю перед ними чашки кофе, слегка звякнув блюдцами. Взяв свою, снова сажусь.

— Да, да… Мы все знаем, по каким причинам Европейский трибунал заявил, что не может привлечь к ответственности вас, Эйнара или других подобных вам людей…

— Да как они вообще могли бы? Вскоре после Вспышки европейские правительства разбомбили собственные крупнейшие города, убив миллионы! Уверяю вас, на моём счету далеко не столько жертв.

— Вы ошибаетесь. Доказано, что ни одно европейское правительство не санкционировало ни одной из бомбардировок. Это были действия отдельных членов правительств, вышедших из-под контроля и действовавших по собственной инициативе, без какого-либо официального одобрения.