Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 103
Почувствовав моё волнение, близнецы бросают игрушки и поднимают глаза на телевизор, слегка приоткрыв пухлые розовые рты.
— Вот ведь как, — недоверчиво говорю я им, — папочка с самого начала был прав, да?
Пять лет пролетели в мгновение ока.
Держа сыновей за руки, я вместе с ними пересекаю эдинбургскую Королевскую милю31, запруженную зрителями возрождённого фестиваля «Фриндж». Весёлая толпа смеётся и хлопает, пока мужчины в килтах глотают огонь или вышагивают на ходулях. Мы торопливо поднимаемся по чуть неровной брусчатке к моему любимому пабу, куда можно приходить с детьми. Он первым открылся после пандемии, взяв оптимистичное название «Новая надежда». Там нас ждут Дэйв и Кевин.
Я перевезла свою маленькую семью в Шотландию одновременно с тем, как они вернулись в Лондон. Дэйв бесконечно поддразнивал меня за то, что я приехала сюда «гоняться за призраками», но они оба всё равно навещали меня при любой возможности, несмотря на то что Шотландия стала отдельной страной32 и им требовалась «виза, чтобы съездить, блядь, в Эдинбург, подумать только».
— Мам, как это ещё раз называется? — некоторое время спустя спрашивает Алекс, с недоверием разглядывая свою тарелку.
— Липкий ирисковый пудинг, дорогой, — говорю я ему. — Ваш папа его очень любил.
— Хлипкий и рисковый пудинг, — шутит Дэнни со смехом.
— Липкий и письковый пудинг, — подхватывает Алекс.
— Ну, если вы оба его не хотите, уверена, ваши дяди будут более чем заинтересованы…
Я делаю вид, что собираюсь отодвинуть от них десерты по блестящей поверхности стола.
— Не-е-ет… — хором протестуют они, хватаясь за края тарелок, на которые не попал соус.
Почти всё в пабе сделано из полированного тёмного дуба: стены, полы, кабинка у окна, где мы сидим, и оживлённая барная стойка с десятком пивных кранов. Большинство из них — лишь остатки давно минувших дней, ведь в наличии всего два сорта пива.
— Это правда? — тихо спрашиваю я Кевина, когда близнецы, кажется, достаточно увлечены своими пудингами. — Вы нашли лекарство?
— Не я, — скромно усмехается он. — Я всего лишь винтик. Но институт нашёл, если ты об этом. Хотя, строго говоря, это не средство полного излечения. Это противовирусный препарат, подавляющий вирус до уровня, при котором он не определяется в крови. Примерно как препараты от ВИЧ. Мы на поздних стадиях испытаний на людях.
— Вот это да, чтоб меня, — у меня перехватывает дыхание, и я тяжело выдыхаю. — Челюсть чуть на пол не упала, когда я услышала это в новостях.
— Жизнь здесь творит чудеса с твоим английским, милая, — одобрительно посмеивается Дэйв, делая большой глоток пива из пинтовой кружки. — Ты и правда начинаешь говорить как человек из этого века.
Я лишь корчу ему рожицу в ответ, вместо того чтобы послать его в задницу, что, несомненно, вызвало бы ещё более восторженное одобрение.
— Но ты ведь с ними работаешь? — спрашиваю я Кевина, наклоняясь ближе и опираясь локтями на гладкую поверхность стола. — Проверяешь показатели крови и всё такое?
— Да. Сейчас это часть моей работы, — признаёт он с некоторой неохотой.
— Они помнят, каково было быть фуриями?
— Кое-что, — он поправляет очки на переносице — новые, пластиковые, в квадратной чёрной оправе, из-за которых я каждый раз невольно присматриваюсь к его лицу. — Но говорят, это похоже на воспоминания о кошмаре. Бо̀льшая часть очень смутная и путаная.
— Хоть какая-то милость, наверное, — замечает Дэйв. — Представьте, помнить, как ты лакомился внутренностями друга или кого-то из семьи.
— Вот именно, — недоверчиво качаю я головой. — Как с этим жить? Даже будь воспоминания смутными, я всё равно не уверена, что захотела бы.
— Так же, как мы живём с тем, что сделали, наверное. И всё же некоторым тяжело, — признаёт Кевин с болезненным выражением лица. — Например, одна молодая мать, с которой мы работаем… эм, съела своего ребёнка, когда обратилась. К сожалению, она помнит больше, чем большинство…
— Боже!
— Но большинство благодаря психотерапии могут восстановиться и жить полноценной жизнью. И это заставило меня задуматься, — голос Кевина становится почти шёпотом, едва слышным сквозь шум паба. — Поступили бы мы так же, если бы знали, что лекарство появится ещё при нашей жизни?
Мы все тяжело вздыхаем.
Воспоминания о лицах Финли и Петра вторгаются в мои мысли и остаются там, как бы отчаянно я ни пыталась их прогнать. А вместе с ними — воспоминания о бесчисленном множестве других лиц.
— Мы делали то, что было необходимо, чтобы выжить, — отвечаю я с такой жёсткой настойчивостью, что о неё едва не ломаются зубы. — Жизни незаражённых должны были быть важнее, иначе мы бы не выжили.
— Ох, не знаю, Ренни, милая, — Дэйв делает ещё один долгий глоток, прежде чем продолжить непривычным для него голосом — тихим, напряжённым и лишённым юмора: — Ставить их выше — одно. Вести себя так, словно жизни заражённых вообще ничего не значат, — другое. Давай начистоту, милая. Думаю, он заставил нас сделать гораздо больше, чем, строго говоря, требовалось для выживания.
Мне не хочется удостаивать это ответом и снова вступать в спор, который мы вели уже бесчисленное множество раз. Несколько мгновений мы сидим, погрузившись в молчание, близнецы слишком увлечены вылизыванием тарелок, чтобы сильно шуметь. С наших мест виден величественный Эдинбургский замок, и я дивлюсь безучастной стойкости обветренного камня. Мрачно возвышаясь на Замковой скале, с округлыми и угловатыми стенами, он напоминает дракона, который улёгся отдохнуть и понаблюдать, прижав крылья к чешуйчатому телу.
И чего он только не видел: сожжения ведьм, шествия монархов и узников, вражеские нападения. Совсем недавно он стал свидетелем почти полного краха своих создателей, но тот не оставил на нём следа. Замок даже остался к нему равнодушен. Глядя на него, я чувствую связь со всеми десятилетиями и столетиями человеческих судеб, за которыми он молча наблюдал. И с одним человеком в особенности, который когда-то смотрел на каменный фасад своими ледяными голубыми глазами. Я представляю, что тогда шотландский акцент в его голосе звучал сильнее, чем в то время, когда я его знала. Что бы он сказал на все эти обвинения? Я знаю лишь, что ответ у него нашёлся бы, но не знаю какой.
За окном улицу пересекает мужчина, и я едва не ахаю вслух. Его волосы рыжие, а не привычного пепельно-золотистого оттенка, но он высокий, с широкими, прямыми плечами, а сходство походки поразительно. Как уже не раз бывало, тёплая вспышка желания внизу живота отвлекает меня от меланхоличных мыслей.
Но позже, той же ночью, мне снится яркий сон. Большие ладони скользят вверх по моим бёдрам, и я просыпаюсь в поту, задыхаясь, а в ушах всё ещё звучит эхо голоса из сна:
— Ты моя, понимаешь? Моя! И я тебя не отпущу!
Как я могу этого не понимать? — хочу спросить я. Но не могу произнести ни слова и чувствую себя беспомощной, как часто бывает в этом нереальном состоянии где-то между сном и бодрствованием. — Думаешь, я когда-нибудь смогу отпустить тебя?
Прошло ещё пять лет. Я иду обратно к ферме — бело-красному пятнышку на ярко-зелёной равнине внизу, уютно устроившемуся между пологими холмами. Свежий летний ветер треплет пряди моих тронутых сединой волос, и они вихрем летают перед лицом. Хочется заправить их обратно в небрежный пучок, из которого они выбились, но в одной руке у меня лопата, а в другой — пустой контейнер из-под древесного саженца. Так что приходится позволить им развеваться как угодно.
Прошло три года с тех пор, как в мире в последний раз сообщили об обнаружении активного заражённого. Я помню тот день, словно это было вчера, потому что по совпадению именно тогда мы с сыновьями прибыли в Исландию. Пройдя проверку безопасности и сдав анализы крови, мы заселились во временное жильё для мигрантов, которое я забронировала на случай, если мой план не сработает. Вообще-то я и не ожидала, что он сработает. Всё-таки прошло столько лет.