Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 105

— Разумеется, — закатываю я глаза и качаю головой.

Изабелла Морено буравит меня взглядом, а я сопротивляюсь желанию заёрзать или начать теребить потрёпанную ткань рукавов.

— Да, было установлено, что вы не совершили ничего противозаконного. Но законность не обязательно означает правоту, согласны?

Я делаю обжигающий глоток кофе, намеренно позволяя жидкости опалить горло, прежде чем проглотить. Затем наклоняюсь через стол, приближая лицо к своей дознавательнице.

— Вам сколько, двадцать три, двадцать пять?

— Двадцать два.

— Вы ребёнок, — прямо говорю я, вкладывая в голос ровно столько презрения и злобы, чтобы встревожить её, но не показаться невменяемой. — В худшие времена пандемии вам не было и десяти лет. И жили вы здесь, в стране, которой пришлось гораздо легче, чем остальному миру, — я снова выпрямляюсь. — И у вас хватает наглости прийти сюда и поучать меня, каково тогда было?! Солидарность с заражёнными была роскошью, которую мы не могли себе позволить, как бы трудно вам сейчас ни было это понять.

Она слегка ёрзает на стуле, но сохраняет невозмутимую самодовольную усмешку. Я почти восхищаюсь ею.

— Значит, вы ни о чём не сожалеете?

Я смеюсь, и, несмотря на все мои старания, в голос прокрадывается истерика.

— У меня ничего, кроме сожалений, и нет, — говорю я с оживлённой искренностью. — Осмелюсь сказать, я сожалею о большем, чем большинство живущих.

— Верю вам, — она прерывает лихорадочные записи и смотрит на меня с возбуждённым блеском в глазах. — Связь с Эйнаром Андерсеном входит в число этих сожалений?

— Нет, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, — совершенно точно не входит.

Впервые черты лица журналистки смягчаются от искреннего удивления. Но оно быстро проходит, и, взяв себя в руки, она вопросительно приподнимает брови.

— Насколько я понимаю, именно он был главным организатором ваших преступлений, не так ли?

— В последний раз повторяю: тогда это не было преступлением…

— Насколько я понимаю, вы были в той или иной степени вынуждены исполнять его приказы…

— Нет!

Мои руки дрожат, лицо горит от прилива крови.

— Разве он не руководил всеми союзными горными поселениями на Корсике? А вы, как командир его лучников, разве формально не были его подчинённой?

— Ну… да, формально, но…

— И разве неправда, что, когда вы впервые встретились, прибыв на Корсику с небольшой группой, он согласился предоставить вам убежище лишь в обмен на ваши… эм, сексуальные услуги? Несмотря на то что один из членов вашей группы был ранен, что фактически не оставляло вам выбора, кроме как согласиться?

Занеся ручку над бумагой, она ждёт моей реакции. Всей позой напоминает змею, готовую броситься. Её спутник тем временем бесстрастно наблюдает за нами, не говоря ни слова. Кровь отливает от моего лица.

— Один из наших источников сообщил, что он вас бил. Это правда?

Будь ты проклята, Моника.

— Нет, неправда. На вашем месте я бы тщательнее проверила достоверность вашего источника, — холодно отвечаю я.

Она прикусывает губу, моргает, всё ещё мерзко улыбаясь.

— По-вашему, он был хорошим человеком?

— У меня нет мнения на этот счёт, потому что это ничего не меняет. Мне с ним было хорошо. Этот мир умеет научить не придавать значения ничему другому.

Я смаргиваю слёзы на несколько секунд позже, чем следовало. До сих пор бесстрастный Арнар успевает сфотографировать меня прежде, чем я это делаю. Руки чешутся выплеснуть ему кофе в лицо.

— Вы хотите сказать, что полностью одобряли его действия? Включая бессмысленное истребление всех заражённых на острове?

— Конечно, почему нет. Я рада, что это принесло ему то, чего он хотел, — имя, которое войдёт в историю. В остальном мне совершенно плевать.

— Вам совершенно плевать на тысячи загубленных человеческих жизней?! — восклицает она почти возмущённо, если бы только её глаза не блестели таким возбуждением, пока ручка словно сама собой несётся по странице.

— Нет. Только на избитый вопрос о нравственности всего этого, — на мгновение я замолкаю, а затем добавляю тише: — Продолжаю ли я видеть их лица во сне — вот о чём вы на самом деле спрашиваете? Нет. Они мне теперь вообще редко снятся. А когда снятся, то это ненасытная безликая толпа недочеловеческих существ, готовых загнать меня, если я позволю. Что до лиц, во сне я вижу только одно. Его лицо. И тогда я готова отдать что угодно, лишь бы не просыпаться.

Я резко встаю, стул громко скребёт по полу.

— Вам пора уходить, — объявляю я. — Убирайтесь из моего дома и с моей земли.

Арнар делает, как велено, и сразу направляется к двери, но Изабелла Морено медлит, прикусив губу. Внезапно она выглядит настолько юной, насколько и есть, и уязвимой. Это бесит меня ещё сильнее.

— Последний вопрос, пожалуйста, — говорит она. — Известно, что вы без всякого стеснения предаётесь ностальгии по годам Карминовой Чумы. Кроме общества господина Андерсена, по чему вы больше всего скучаете из тех времён?

Подняв глаза и впившись взглядом в её глаза, я чувствую, как становлюсь эпицентром мрачной, назревающей бури, наэлектризованные тучи клубятся вокруг моей головы, словно при извержении вулкана.

— Смотря когда, — отвечаю я тоном, резким, как удар хлыста. — Прямо сейчас я больше всего скучаю по возможности застрелить вас из лука, не опасаясь последствий.

Ох, как же я переживаю из-за возможного выхода этой клеветнической статьи! По ночам меня терзают ужасные видения новой волны общественного возмущения. Я начинаю держать свой старый лук возле кровати и достаю из кладовой два старых пистолета, которые надёжно хранила там под замком. Особенно летом я вскакиваю от малейшего звука и брожу по нашей земле в мягком свете полуночного солнца.

В это время население Исландии составляет около двухсот тысяч человек. Эта страна никогда не была густонаселённой, даже до Вспышки, а после неё и подавно. В большинстве мест царит чувство общности. Люди знают друг друга и знают, кто где живёт. Я боюсь, что нам придётся вернуться на материковую Европу, чтобы избежать преследования.

Мне снова начинают сниться кошмары о кишащих, словно муравьи, толпах людей, которые расползаются по мирным, пологим холмам, окружающим наш дом, движимые слепой злобой и единственной мыслью в их коллективном сознании: атаковать!

Я никогда не знаю, заражены ли люди в этих снах или нет.

Это не имеет никакого значения.

Развязка оказывается довольно прозаичной: статья так и не вышла. Почти год я ежедневно проверяла онлайн-страницы «Рейкьявик газетт», но находила лишь обычные репортажи о восстановлении общественных структур да редкие душещипательные истории о ком-нибудь, погибшем во время пандемии. Более того, имя молодой лисицы исчезло из списка журналистов газеты. Вероятно, её редакторы поняли, что раздувание старого скандала не принесёт ничего хорошего. Изабелла Морено оказалась всего лишь очень молодой, очень амбициозной начинающей журналисткой, которая пыталась найти свою сенсацию, но потерпела неудачу.

ЭПИЛОГ

Со временем словно из ниоткуда появляются невероятные истории о пандемии. Рассказывают о мертвецах, восстающих из могил, и о людях, которые превращаются в фурий всего через несколько минут после укуса. И, разумеется, множатся теории заговора, согласно которым правительства или самые богатые люди мира намеренно распространили вирус ради каких-то собственных, никому не известных целей.