Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 61

Мири молчала долго. Потом сказала:

— Нижний крючок разогнут на полмиллиметра. Это не ты. Плоскогубцы во втором отсеке ящика.

Проверять я не стал. Открыл ящик, достал плоскогубцы, поджал крючок, и он сел в петлю с первого раза, а за ним и остальные. Я застегнулся до горла, посидел так, потом снял куртку и положил её на ящик сверху, чтобы утром надеть первой.

Утром в конторе нас было трое: я, инспектор по расчётам и Мири в канале. Сарма пришла позже, к концу, и об этом дальше.

Сначала были деньги. Инспектор зачитал ведомость: восемь петель не вышло, вышло по факту с продлением, с надбавкой за аварийные и с премией по акту А4, итог он назвал вслух, и итог был больше, чем всё, что я держал в руках за последнее время. Я выслушал его, как слушают исправный контур: подтвердил приём и не почувствовал ничего. Деньги были настоящие, впервые в жизни настоящие, и пришли они в единственный месяц, когда им было некуда идти.

Некуда, впрочем, оказалось неправдой. Идти им было куда. Просто не туда, куда я их копил.

— Доверенность действительна. — Голос Мири в канале шёл ровно. — Могу вывести ведомость обязательств. По готовности.

— Выводи.

Ведомость обязательств была короткая, три позиции, все по тарифу. Платная клиника, кредитная линия: она легла туда по моему же слову, я сам писал ей «запишись и платно, деньги есть», и клиника честно сделала всё, что делают клиники, а кредит честно вырос, как растут кредиты. Тарифная контора, перевозка до города и обратно: дорога, которой я гордился, потому что сам её оплатил, оказалась оплаченной наполовину, вторую половину контора вежливо держала на её номере приписки, а теперь перевесила на наследственную графу. И ячейка колумбария, стандартный ряд, ярус второй снизу: смерть оформляется теми же бланками, что и жизнь, я знал это теоретически, а теперь видел практически, шрифт был тот же, гильдейский, и тариф стоял в той же графе, где у живых стоит койка.

Я оплатил все три позиции подряд, дистанционно, с терминала конторы. Движения были знакомые до последнего: выбрать получателя, подтвердить сумму, приложить руку. Теми же движениями я отправил ей семьдесят из «Тупика». Переводить деньги я умел. Получалось, всю жизнь тренировался именно этому.

Клиника списала своё и прислала «задолженность погашена». Тарифная контора списала своё и прислала «претензий не имеет». Колумбарий списал своё и прислал «размещение оплачено, бессрочно». Слово «бессрочно» я перечитал дважды. Единственная бессрочная строка во всей моей бухгалтерии, и вот на что она пришлась.

На счету остался остаток. Шесть кредитов сорок. Я посмотрел на эту цифру, и цифра посмотрела на меня. Ровно два моих остатка с «Тупика», вложенные один в другой. Выводов из рифмы я делать не стал.

— Все счета закрыты. — Пауза в канале, короткая, служебная. — Формулировка казённая. Оставляю казённой: у честных слов сегодня выходной.

Я кивнул терминалу. Терминал не нуждался в кивке, но у меня тоже был выходной у честных слов.

Потом была характеристика.

Инспектор достал бланк, и я узнал формат раньше, чем прочитал заголовок. Тот же формат, что и та, испорченная, которой кончился «Пеликан»: те же поля, та же сетка граф, основная и «отдельно». За полгода Гильдия не поменяла в бланке ни линейки. Гильдия вообще не торопится, у неё все мы временные.

Я прочитал свою характеристику один раз, потом второй, медленно, по графам, как читаю акты.

Она была лучшая за все мои стажировки и подработки, вместе взятые. Квалификация подтверждена по трём разделам. Аварийные работы: перечень, оценка высшая. Приёмка без замечаний: указана отдельным пунктом, с номером акта. Рекомендация нанимателя: без оговорок. И главное, то, что я проверил первым делом, ещё до оценок: графа «отдельно» была пуста. Всё, что я умею, всё, что я есть, стояло в основной графе. Год назад слово «отдельно» открыло мне дверь в профессию: Брасс вписал его от руки, отдельным листом. Теперь у меня всё было в основной графе, по форме, с печатью. И показать эту бумагу было некому.

Была у меня когда-то мысль, из счастливых недель: приехать и показать. Не бумагу даже, а себя в робе мастера, вот, мол, смотри, довела своего технаря до основной графы. Мысль умерла три недели тому назад вместе со всеми остальными, просто сейчас, над бланком, она шевельнулась в последний раз и легла окончательно. Я разрешил ей лечь. Держать в себе живыми мысли, у которых нет адресата, я не умел и учиться не собирался.

— Копию в личное дело, оригинал вручит капитан. — Бланк поехал ко мне по столу. — Распишитесь в ознакомлении.

Инспектор, забирая копию, посмотрел на бланк, потом на меня, и в его взгляде я прочитал профессиональное недоумение человека, который редко видит пустую графу «отдельно» у ремонтников с окраинным стажем. Комментировать он не стал: в конторе Гильдии удивление не предусмотрено регламентом, и это одна из немногих её черт, которые я одобряю целиком.

Я расписался. Подпись вышла ровная. Руки у меня в тот месяц вели себя лучше всего остального состава, кроме одного вечера и одного крючка, но эту фразу я так и не записал в тетрадь: не проверено на длинной базе.

Прощание с цехом заняло полдня и обошлось без единого прощального слова. Я другого и не ждал: словами на «Дятле» пользовались экономно, как аварийным запасом, а для главного существовали дела.

Жила пришла к моему ящику со своим аппаратом, молча согнала меня с дороги и доварила на углы личный крепёж: четыре косынки и петлю под замок, швом, который я к тому времени умел отличать от любого другого шва в обитаемой части галактики. Шов был «для души».

— Теперь не откроется. — Она подняла щиток. — И не потеряется. Проверено сварщиком.

Строп перетянул узлы на моей такелажной обвязке, все до одного, хотя я вязал их сам и вязал правильно. Он это знал. Я знал, что он знает. Узлы тут были ни при чём, и мы оба смотрели на них с уважением, как на официальную версию.

Флюс догнал меня у трапа и сунул свёрток, тёплый и тяжёлый, как хорошая новость.

— В дорогу. Не спрашивай состав. Секрет остаётся при мне, кухня переезжает.

Я и не собирался. У кока свои производственные тайны, и хранятся они надёжнее гильдейских.

Циркуль подошёл последним, у самого шлюза. Пожал руку, по своему обыкновению глядя чуть мимо, потом достал из-за спины нашу с ним переносную доску и стёр её рукавом: счёт «ухо против науки», который мы вели с первой петли и в котором к концу контракта шли ноздря в ноздрю, с точностью до спорной третьей секции.

— Ничья, — сказал он. — Претензий к сделке нет.

Где-то я эту формулу уже слышал, в другой жизни, от других людей, и она мне и тогда нравилась. Хорошие формулы ходят по галактике без приписки, их порт не указан.

Корд ждал меня в мастерской. Не позвал, просто оказался там, где я в любом случае прошёл бы в последний раз. На верстаке лежал его щуп, старый, латунный, с рукояткой, потёртой до тепла: инструмент, которым он слушал металл двадцать лет, из них полгода при мне.

— Возьми, — сказал Корд.

Я посмотрел на щуп и не взял. Такие вещи не берут с первого слова, это Корд тоже знал, поэтому продолжил без паузы:

— Не подарок. Инвентарная передача. Верни, когда заведёшь свой борт.

Вот тогда я взял. С инвентарной передачей не спорят, у неё всегда порядок сильнее собеседников. Слова «свой борт» я к тому времени ещё ни разу не думал вслух, я их вообще не думал, они лежали у меня где-то в неразобранном, вместе с яростью без адреса и прочим грузом без маркировки. Корд, выходит, разобрал это раньше меня.

— Верну, — сказал я, потому что на инвентарную передачу положен ответ по форме.

Он кивнул и повернулся к верстаку. Разговор был окончен, передача оформлена, наряд закрыт. Лучшего прощания я не встречал ни до, ни после, а я с тех пор прощался много раз.

Сарма вручала характеристику лично, в конторе, уже с печатью, уже подписанную: вручение было чистой церемонией, единственной, которую она себе позволила за весь контракт.