Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 20

— Как колодец. — Дед похлопал кожух. — Вся станция к ней ходила слушать, не кашлянула ли.

— А кто виноват? — Жила про свой тотализатор не забывала ни при каких обстоятельствах.

Дед подумал и понизил голос, хотя станционный насосный зал был на другом конце станции и насос в нём давно стоял новый.

— Завоз. У нас завоз всегда виноват. Он далеко, ему не обидно.

Строп хмыкнул в кулак, Жила записала завоз в виноватые про запас, чтобы не пропадал, а дед ещё раз похлопал кожух, как хлопают по шее рабочую лошадь после дальней дороги, и повёл нас дальше, к сальникам, про которые у него тоже было что рассказать.

Тотализатор по водовозу разыграли в первый же вечер, по обкатанным правилам: сколько лет, что сломалось, кто виноват. По возрасту разброса не было, возраст дед объявил сам, поэтому играли только вторую и третью графу. Я поставил: насосная группа, износ по регламенту, виноватых нет. Мне сказали, что графы «виноватых нет» в правилах не существует. Я сказал: значит, будет вторая новая графа за месяц, у вас динамичный свод правил. Циркуль потребовал занести формулировку в протокол и поставил «судьба», пояснив, что судьба и износ по регламенту синонимы, но судьба звучит короче. Вскрытие показало износ по регламенту. Спорили потом два обеда, кому идёт банк: мне за точность или Циркулю за краткость. Банк по традиции ушёл в котёл Флюса, и все остались при мнении, что справедливость восторжествовала над обеими формулировками.

Думать мне и предстояло. Лучше бы не предстояло.

Началось с мелочи, как всё серьёзное. Я стоял над главным перекачивающим насосом, положив ладонь на кожух, и слушал. Насос был старый, ворчливый, с выработкой по подшипникам, которую я услышал ещё с трапа, и слушать его было одно удовольствие: он ничего не скрывал. Он жаловался развёрнуто, по пунктам, как пенсионер в очереди. Я вёл его жалобы по контуру, отмечая в уме позиции для дефектовки, и где-то между третьей позицией и четвёртой поймал себя на посторонней мысли.

Мысль была простая. Она звучала так: час моего слушания стоит конторе столько-то по прейскуранту сектора, а паспортизация стоила восемьсот сорок.

Я эту строку прейскуранта видел один раз, когда Мири оформляла паспортизацию метода. Увидел, хмыкнул, забыл. Оказалось, не забыл. Оказалось, положил на полку, а полка была над самым ухом.

И в ту секунду, когда я подумал про тариф, насос стал тише.

Не остановился. Не изменил режим. Телеметрия, как потом показала Мири, не дрогнула ни в одной точке. Просто между мной и машиной появилось стекло. Тонкое, чистое, честное стекло, сквозь которое всё видно и ничего не слышно как следует. Звук шёл как через воду: форма на месте, смысл размыт.

Я снял ладонь, подышал, положил обратно. Стекло осталось.

До конца смены я дослушал насос на ремесле и памяти. Дефектовку написал полную, восемь позиций, всё сошлось с прибором Циркуля до последней. Никто ничего не заметил. Заметил только я, а я в этом списке был худшим из возможных свидетелей: и заинтересованный, и напуганный, и единственный.

Вечером я не сказал Мири ничего. Решил, что устал. Человек, который решил, что устал, вместо того чтобы проверить, почему сломалось, называется владельцем из моего же тотализатора, но об этом я подумал позже.

Ночь между сменами я провёл продуктивно: составил внутренний реестр всего, что могло портить слух. Усталость: отпадает, спал по норме. Шум борта: отпадает, борт я слышу лучше, чем себя. Возраст: смешно. Оставалась одна позиция, и я обходил её по широкой дуге до четвёртого часа ночи, пока не признал очевидное: напутствие Ярне лежало в тетради отдельным кормлением, я перечитывал его перед сном как инструкцию, а инструкции имеют свойство исполняться. Особенно те, которые запрещают.

Хуже всего было то, что формула сбывалась с точностью хорошего прибора. Начнёшь слушать за тариф. Я начал: в прейскуранте сектора стояла строка, и строка эта была про меня. Перестанешь слышать. Я переставал. Всё по тексту, без отсебятины. На свалке я бы сказал, что узел отрабатывает штатную схему отказа, и пошёл бы искать первопричину. Здесь первопричиной был я сам, и разбирать себя на дефектовку оказалось делом, для которого у меня не нашлось ни ключей, ни описи.

Вторая смена была хуже. Вторая смена была настолько хуже, что про неё надо рассказать подробно.

Я шёл к насосной группе, как ходят на экзамен, к которому готовились всю ночь способом «лежать и бояться». Я уже знал, что буду слушать плохо. Я знал это до того, как положил ладонь. И конечно, я слушал плохо, потому что слушал не машину. Я слушал себя, слушающего машину. Это как есть суп, наблюдая за собственной ложкой: технически возможно, по сути бессмысленно.

На четвёртой позиции стоял фланец нагнетательной магистрали. Обычный фланец, с обычной судьбой: тридцать лет затяжек и температурных качелей. Под нагрузкой он дышал. Чуть-чуть, на самой границе, тем особым нехорошим дыханием, когда соединение ещё держит, но уже репетирует, как не держать. Такие вещи я слышу всегда. Такие вещи я слышал на свалке сквозь визг трёх пил.

Я его не услышал.

Я стоял рядом, держал ладонь на магистрали, честно прогнал узел под нагрузкой и написал в листе «замечаний нет». Лист ушёл Корду, Корд поставил подпись под моей, и на следующее утро насосную группу запускали на пробу: при деде, при Корде, при двух станционных, которые пришли посмотреть, как чужая бригада сдаёт их воду.

Пробный запуск вещь скучная, если всё сделано. Насосы выходят на режим по одному, магистраль набирает давление ступенями, человек с планшетом читает цифры вслух, остальные слушают и ждут, когда можно будет расписаться. Дед стоял у магистрали, положив на неё ладонь, как кладут на бок животного, которое долго болело, и я подумал, что ладонь у него лежит на том же месте, где вчера лежала моя.

На седьмой минуте, на второй ступени давления, фланец на четвёртой позиции дал по кромке. Не струёй. Хуже: плёнкой, тонкой и ровной, по всей окружности, такой, какую видно только потому, что металл под ней темнеет. Дед увидел её первым, потому что смотрел на свою ладонь. Корд увидел вторым и сказал станционному одно слово, и станционный сбросил давление раньше, чем я понял, что произошло.

Стало тихо так, как бывает тихо в насосной, когда насосы остановили не по графику.

Дед молчал. За всю петлю он молчал много и по-разному, и я уже научился читать его молчания, как читают лепестки на пробоине. Это было новое. Он смотрел на плёнку, на тёмную полосу по кромке, и ладонь с магистрали не убирал. Потом сказал, не мне, магистрали:

— Она у нас тридцать лет не текла.

Циркуль, который в насосной не был и пришёл на тишину, как приходят на звук, поставил прибор на фланец, посмотрел на экран, посмотрел на меня, снял показания второй раз, как он делает всегда, и молча пошёл к переносной доске.

Доску мы бросили ещё на большом аварийном, когда стало нечего считать. Она стояла у стены рубки, повёрнутая мелом внутрь, на пенсии. Циркуль развернул её, стёр старый счёт рукавом, что само по себе было событием сезона, и вывел свежим мелом: наука один, ухо ноль.

— Дыхание по фланцу, четвёртая позиция, — сказал он в пространство, не мне. — Прибор услышал. Вода услышала раньше. Прочие инстанции промолчали.

Прочие инстанции стояли рядом и чувствовали себя так, как не чувствовали себя со времён свалки. На свалке за пропуск платили штрафом, и это было понятно и почти не больно. Здесь никто пока не оштрафовал. Здесь скрипнул мел, и выяснилось, что мел по доске бьёт больнее ведомости. Ведомость, как оказалось, ещё только шла.

Фланец вскрыли. Под ним была прокладка, севшая по одной стороне, и кромка с той же стороны, с риской от старой затяжки, которую я должен был услышать по дыханию и не услышал, потому что дыхание было на границе, а граница в тот час была у меня занята мыслями про стекло. Прокладку заменили, кромку вывели, фланец собрали заново, под прибор, и к вечеру насосная группа пошла на режим так, как ей полагалось пойти утром. Сутки. Водовоз простоял сутки сверх срока, и сутки эти были не бригады, а воды, которую на станции ждали.