Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 19

Жила посмотрела на него, как на конкурента, перебившего ставку, и спорить не стала: у Циркуля в таких вопросах был прибор, а у неё только слух о слухе.

Тут сошлось то, что я видел у кожуха на приёмке первой петли. В пустоте звук идёт только по твёрдому: по металлу до перчатки, по перчатке до руки, по руке в плечо, по плечу в череп, и слышишь ты его изнутри собственной головы, ушам там делать нечего. Перчатка глушит, поэтому давят ладонью, всем весом, чтобы контакт не плыл. И глядеть при этом в сторону правильно: глаза в такой работе только мешают, они тащат внимание наружу, а звук идёт внутри.

Ладонь моя тем временем сама легла на борт котла и ждала, что он ей скажет. Котёл был горячий. Я отдёрнул руку.

— Ну вот. — Жила сочувственно покачала головой. — Ещё один. Ешь давай, школа, пока не обжёгся до кости.

Расчёт пришёл на борт следом за нами. Аварийный тариф, надбавка за опережение, шестьдесят четыре чистыми за подряд, всё по ведомости одной строкой, и ведомость моя толстела уже не как чужая сказка, а как собственный документ, к которому привыкаешь. Я поймал себя на том, что перестал перечитывать расчётные листы по три раза. Читал один раз, как здоровый человек.

Молоток я, вернувшись, вычистил и убрал в ящик на его место, к остальному наследству, и посидел над ящиком лишнюю минуту. Строка «инструмент частный, допущен» уходила теперь в архив конторы вместе с нарядом, навсегда, и мне нравилось думать, что где-то в казённой базе, среди тарифов и описей, лежит теперь запись о молотке с кожаным бойком, сделанном руками, которых давно нет, для работы, которая, как выяснилось, никуда не делась.

Рядом с молотком в ящике Ярне, при документах, лежала треть отцовского мотка синей изоленты, всё, что осталось от него после лаза на «Пеликане», и её я тоже потрогал, без всякой нужды, просто чтобы убедиться, что она на месте. Эта треть больше не расходуется. Для работы у меня есть свой моток, рабочий, купленный за кредиты и умирающий каждый квартал, его я мотаю не считая. Отцовский лежит. Наследство, как выяснилось, бывает двух сортов: то, которым работают, и то, из-за которого работают так, а не иначе. Молоток был первого сорта. Моток второго.

Вечером на борту я покормил тетрадь тем, что донёс: про груз, который не переспоришь, дословно, с указанием происхождения, и про молчание перед вскрытием, с примечанием, что школа, в которой я вырос, делала это всегда, просто без имени. Тетрадь толстела с той же скоростью, что и ведомость, и я отметил про себя эту синхронность как добрый знак: обычно в моей жизни толстело что-то одно. К грузу и молчанию добавилась конструкция, отдельной строкой, с примечанием «прибор меряет металл, слушать можно конструкцию; подтверждено наукой в лице владельца науки». Счёт кормлений подбирался к круглому. Я поймал себя на том, что жду его с каким-то детским чувством, и решил не выбирать юбилейную запись специально. Пусть придёт какое придёт. Юбилеи по расписанию у меня уже были, ничем хорошим они не кончались.

А потом Мири развернула график, и я услышал в её голосе интонацию, которую она приберегает для хороших новостей, притворяющихся служебными.

— Отчёт по итогам подряда. Ведомость пополнена, кривая обновлена. Довожу до сведения: точка «порог дома» осталась позади, кривая ушла за неё. Мне продолжать пересчитывать или ты уже улыбаешься?

Я улыбался. Я лежал на койке в каюте одиннадцать, над головой ровно гудел здоровый борт, в ящике под верстаком лежал молоток со строкой в наряде, в тетради прибыло, в ведомости прибыло, мать держала талон на руках, и точка «порог дома» уже проплыла мимо по графику, как проплывает по табло строка долгожданного прибытия.

— Улыбаюсь. Пересчитывай всё равно. На всякий случай. Мы с тобой оба знаем, из какой школы наши всякие случаи.

— Разумеется. Улыбка не отменяет учёта. Спи, без присмотра.

Я уснул быстро, как засыпают люди, у которых сходится. А утром, до развода, Мири доложила, что ночью трижды пересчитала кривую. Сама, без запроса, по собственной инициативе, которую назвала профилактикой. Кривая шла слишком хорошо, а у неё, как и у меня, был опыт: кривые, которые идут слишком хорошо, следует пересчитывать чаще остальных.

Ошибки не было. Кривая шла вверх честно.

Это нас обоих и беспокоило.

Глава 7

Аренда уха

Пятая петля началась так спокойно, что я должен был насторожиться сразу. Не насторожился. Отвык. Отвычка вообще оказалась самым дорогим приобретением этой эпохи: раньше я готовился к худшему бесплатно и постоянно, а теперь разучился, и выяснилось, что без этой привычки человек ходит по миру голый.

Объект В5 стоял у дальнего пирса узла и назывался водовозом. Пирсом в стае звали стыковочную ферму с постами вдоль неё: захваты, переходник, рукав на шлюз. На «Пеликане» говорили «причал», но флот вообще тащит с собой словарь моря, которого большинство его людей в глаза не видело, отсюда и рейд, и швартовка, и трап. Единственная вода у этого пирса стояла как раз в нашем объекте. Официально он назывался «наливное судно четвёртой серии, вспомогательный флот станции», станция была гильдейская, и потому инвентарный номер у водовоза выходил длиннее самого водовоза, но вся стая звала его водовозом, и он не спорил. Тридцать лет борт возил техническую воду между станцией и её хозяйством, устал ровно настолько, насколько положено уставать за тридцать лет честной возки, и владелец заказал полную дефектовку насосной группы с восстановлением по фактическому состоянию. Собирали его ещё по конкордатским стандартам, и половина резьбы на борту до сих пор шла по старой метрике, из-за чего Жила поминала предков дважды за смену, а Циркуль всякий раз уточнял, чьих именно. Восстановительный подряд, категория вторая, две недели ровной работы. Жанр, где успевают думать.

Табличек на нём было две. Верхняя, надзорная, с номером по реестру стоянок, новая, на четырёх заклёпках. Под ней, не снятая, старая, литая, с именем, которого на борту никто не произносил, и с двумя словами под именем мелко, которые я уже видел один раз, под слоем краски, на стене, и тогда не дочитал. Я спросил у Жилы, почему старую не сняли, если борт давно ходит под номером. Она загнула палец.

— Рассказывают, когда в стае перебивали имена, снимать старые приходил человек с бумагой. Снимал, вешал номер, шёл дальше. — Второй палец. — Рассказывают, на «Сороке» табличка не снялась: четыре заклёпки, четыре сорванных головки, и человек с бумагой ушёл за сверлом. — Третий. — Рассказывают, не вернулся. Не потому, что с ним что-то случилось, а потому, что после «Сороки» у него в списке стояло ещё сорок бортов, а сверло одно. — Она посмотрела на водовоз. — Врут. Сверло было. Просто у стаи с того дня примета: борт, с которого сняли старое имя, новое долетать не хочет. Владелец не суеверный, он хозяйственный. Снимать дороже, чем не снимать.

У водовоза был владелец, точнее, представитель владельца, станционный дед в форменной куртке, застиранной до цвета самой станции. Дед пришёл на приёмку описи, обошёл с нами насосную и всю дорогу говорил о борте в третьем лице женского рода: она у нас работящая, она у нас лишнего не просит, вы с ней по-хорошему, она отзывчивая. Жила слушала, слушала и не выдержала: у неё хоть имя есть? Дед посмотрел с удивлением: как это нет, водовоз. Тридцать лет водовоз. Другие имена ей не шли.

Циркуль тем временем молча читал маркировку на кожухе главного насоса, и дед, заметив, куда он смотрит, заступился за неё раньше, чем его о чём-нибудь спросили.

— Родные у неё насосы, заводские. Она этими насосами станцию месяц поила, вы ещё, извиняюсь, по чертежам учились.

Циркуль, который по чертежам учился задолго до того, как этот водовоз сошёл со стапеля, промолчал с таким достоинством, что Жила за его спиной прыснула в рукав.

Байку дед рассказал тут же, у кожуха, по порядку, который, судя по гладкости, был у него обкатан на всех, кто когда-либо приходил к водовозу с бумагами: сколько ей было лет, что сломалось, кто виноват. Лет ей тогда было мало, по водовозным меркам девица. Сломался станционный главный контур: в насосном зале станции лопнул корпус циркуляционного насоса, запасной корпус шёл с завозом, а завоз как раз ушёл и вернуться обещал через месяц. Запасного контура на станции не было и нет. Запасной контур значит ещё одну нитку труб через все палубы и ещё один насосный зал, которые лежат в стенах без дела, пока не понадобятся, и такой станции его не положено. Положена ей она. Под неё у причала с самой постройки оставлены врезки в магистраль, на слив и на подачу, под её рукава, и весь остальной год она возит воду хозяйству, как будто никакой она не запасной контур. Она встала к причалу, взяла станционную воду со слива к себе в цистерну, прогнала своими насосами и отдала в подачу. И так по кругу, месяц, не остановившись ни разу.