Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 11

К концу второго часа доска выглядела как протокол странного матча: три палочки под «наукой», три под «ухом» и одна на черте. Циркуль изучил её, недовольный ничьёй, как бывают недовольны только судьи, болеющие за одну из команд, и подвёл итог, постучав мелом:

— Три—три при одной спорной. Не радуйся. Спорную я допишу науке, когда ты выйдешь. И учти: наука на той неделе продула всухую, ей положена фора.

Это было максимальное признание, которое умел выговорить этот человек, и я принял его по номиналу. А потом он сделал вещь, которая была больше счёта: подвинул мне кресло перед стендом и стал показывать, как прибор настраивается. Не «смотри, как я работаю». Как настраивается. Разница такая же, как между «поешь» и «вот рецепт».

— У тебя ухо, — сказал он в процессе, глядя в экран. — Хорошее. Лучшее из тех, что я слышал, а я слышал четыре. Но ухо стареет, болеет и имеет плохие дни. Прибор тоже стареет, болеет и врёт на литье, на морозе и после ударов. Работают они только парой. Сорок лет я это объясняю людям с приборами. Ты первый, кому я это объясняю с другой стороны.

Настройка кончилась тем, что в рубку вошёл Флюс с кухонным таймером в руке. Таймер был механический, с пружиной, в жестяном корпусе, из тех, что звонят так, будто у них личное горе. Флюс поставил его на стенд рядом с секундомером Циркуля, отступил на шаг и объявил, как объявляет обед:

— Таймер. По нему каша, а каша вчера вышла жиже, чем я варю, ровно на две минуты. Девятнадцать лет служит, куплен в один день с прозвищем, и до вчерашнего не врал ни разу.

Циркуль посмотрел на таймер так, как смотрят на пациента, которого привели не в то отделение, и сказал то единственное, что мог сказать человек с секундомером в кожаном чехле:

— Это не прибор. Каша не бывает жиже на минуты, она бывает жиже на воду.

Флюс не стал спорить. Спорить он, по-моему, не умел вовсе, у него для этого не было подходящего органа. Он просто не забрал таймер со стенда, а вместо этого начал расставлять по верстаку контейнеры с обедом, которые принёс с собой, и расставлял их так неторопливо, что стало понятно: таймер пробудет на стенде столько, сколько понадобится.

— Моя бывает, — сказал он между контейнерами, не поднимая головы. — Моя по минутам, я за ней девятнадцать лет слежу, и когда минуты врут, она первая знает.

Про секундомер я к тому времени уже знал: Циркуль выверяет его о бортовой хронометр полдня, раз в месяц, по одному ему известной методике, и за сорок лет секундомер ни разу не разошёлся с хронометром больше чем на секунду в сутки. Жила, пришедшая на шум, села на верстак между контейнерами и смотрела на обоих с лицом человека, который принимает ставки, не объявляя тотализатора.

— Рассказывают, Циркуль до стаи ходил поверителем при флоте, у которого теперь нет имени, и секундомер ему выдали там, с чехлом и с подпиской о сохранности. — Жила подержала палец на весу. — Врут. Подписку он сам написал. Флот подписок не брал, флот брал присягу, а присягу у него потом перебили на другую, как табличку. Секундомер остался.

Циркуль на это не повернул головы, и по тому, как не повернул, было ясно, что байку он слышал не первый раз и опровергать не собирается ни одной её части.

— Жестянку калибровать не буду, — сказал Циркуль после паузы, в экран, не Флюсу. — У неё пружина. У меня балансир.

— Только тебе, — сказала Мири в ухе. — Внутри балансира тоже пружина, спиральная, но пружина. Они полжизни ссорятся из-за одной и той же детали, и я бы им сказала, но меня слышишь только ты.

Я не удержал лица, и Жила на верстаке издала звук, который постаралась выдать за кашель, хотя слышать Мири не могла и смеялась, видимо, над моим лицом. Циркуль повернулся к ней, и кашель прекратился.

Разрешил всё Корд, который шёл мимо по своим делам, задержался в дверях ровно на столько, чтобы увидеть таймер на стенде, и сказал на ходу, не останавливаясь:

— Время бортовое. Хронометр на переборке, по нему всё, и каша тоже.

И пошёл дальше. Это было всё, что он сказал, и этого хватило: кто с хронометром не согласен, тот с хронометром и спорит, а Корд в такие споры не входит. Циркуль постоял, посмотрел на таймер, на секундомер, на хронометр на переборке, и молча, не говоря ни слова ни Флюсу, ни мне, завёл таймер, запустил секундомер и сел ждать. Флюс сел напротив и стал смотреть, как Циркуль ждёт, с тем же профессиональным вниманием, с каким смотрит, как едят. Жила сходила за кружкой, я за второй, и ждали мы втроём, а они вдвоём сидели так, как сидят люди, у которых ссора старше нас с Жилой и которые из-за этой ссоры друг без друга не обедают.

Таймер зазвонил. Циркуль остановил секундомер, посмотрел на циферблат, взял карандаш и написал на жестяном боку, мелко, как пишут на бланке: минус четыре секунды на час.

— Торопится, — сказал он, не глядя на Флюса. — Четыре секунды в час, ровно, без разброса, девятнадцать лет подряд. — Он помолчал. — Жестянка, а держит.

Флюс взял таймер, прочитал надпись, подержал его на ладони, как держат ребёнка, которому поставили диагноз, и сказал с облегчением человека, у которого наконец сошлось:

— Я так и знал, что недосаливаю.

Он собрал контейнеры и ушёл. Циркуль убрал секундомер в чехол, застегнул чехол и сказал в экран, не мне:

— Девятнадцать лет по четыре секунды в час, это около суток. Сутки каши. — Помолчал. — Жиже.

Мири в этот день ела досыта, впервые за всю свою жизнь.

Выяснилось это к вечеру, когда я заметил, что она непривычно немногословна, и спросил, всё ли в порядке. Оказалось: контора держала для бригад профессиональные пакеты. Базы типовых дефектов по сериям, ремонтные протоколы за двадцать лет, отраслевые бюллетени, всё легально, всё под роспись, как ЗИП со склада: бери, распишись, пользуйся. Я оформил доступ одной заявкой, стоило это ноль, потому что входило в довольствие, и Мири ушла в эти пакеты, как уходят в отпуск люди, не бравшие отпуск никогда.

— Докладываю по итогам первых шести часов. — В голосе было то, что у людей называется головокружением. — Раньше я училась подслушивая. По обрывкам, по чужим журналам, по мусорным корзинам документации. Теперь мне выдали учебник под роспись. Подозрительно. Проверила дважды: не ловушка. Мир, оказывается, бывает устроен и так.

— Привыкай.

— Не обещаю. Но конспектирую со скоростью, которую предпочту не называть, чтобы ты не пугался. И ещё. В протоколах за двадцать лет я нашла одиннадцать случаев, где диагноз ставился «по слуху механика» и подтверждался вскрытием. Одиннадцать, Роджер. Твоя школа старше тебя. Ты не аномалия. Ты традиция.

— Подробности есть?

— Есть, и они интереснее заголовка. — Пауза, штатная, на перелистывание. — В старом ремонтном бланке предусмотрено место под основание диагноза, и во всех одиннадцати там написано одно слово: «слух». В нынешнем бланке такого места нет. Бланки, где оно есть, старше конторы, я сверила по шапкам. Дальше. Под словом «слух» везде стоит подтверждение прибором, до вскрытия, и номер прибора везде один и тот же. Двадцать лет, а прибор один. Ушей в них четыре: подписи разные, почерки разные, у одного почерк такой, что я сначала приняла его за схему разводки.

Я сидел на краю койки с отвёрткой в руке и не помнил, зачем её брал. Номер прибора я не спросил. Мне не нужно было его спрашивать: перед глазами стоял кожаный чехол на ремне, потёртый до глянца, и старик, который сегодня у доски сказал «я слышал четыре» тем же тоном, каким называют глубину трещины.

— Номер я сверила. — Мири выждала ровно столько, сколько я молчал. — Говорить не буду, ты его и так знаешь. Ещё одно, последнее: самый свежий из них давний, после него контора сменила бланк, и место под «слух» ушло вместе со старым. Пятого уха в бумагах нет. Был перерыв.

— Пока не пришёл я.

— Это ты сказал, не я. Я только читаю бланки. — Короткая пауза. — Рекомендация: у него об этом не спрашивать. И положи отвёртку, ты держишь её как свечку. До ужина сорок минут, приходи голодным, а не задумчивым.