Яna, стр. 4

Чтобы унять дрожь и панику он метнулся на кухню, плеснул в стакан коньяка, там и остался. В гостиную идти было страшно, и он ушёл в спальню. Поспать. Утро вечера мудренее.

А утро было светлым, почти праздничным, ветреным. Корабельными мачтами качались в роще сосны. И вечерняя паника немного поулеглась. Глеб отругал себя за слабость, строгим аллочкиным тоном напомнил, что ему вообще-то тридцать два года, и он не ребёнок, чтобы впадать в истерию. Он перенёс папку в отцовский кабинет и уселся за стол. И отец как будто бы оказался рядом. Ничего, он справится. Так что там мама натворила?

Сверху лежала ведомость. Проект «Янтарь». Первый поток. 12.12.1990 год. Список добровольцев. Таблица: имя, дата рождения, порядковый номер. Ещё был столбец про минуты и регистр. Непонятно.

Но он нашёл своё имя в этой ведомости. Глеб Сергеевич Цветков. 07.07.1990. 0015, 30 сек, регистр средний.

Другие дети тоже были, но возраст у всех разный, регистры разные, время разное. Все старше, только он совсем младенец.

А нет, ещё девчонка какая-то, месячная кроха.

Дальше лежала серая толстая конторская книга. Здесь всё подробно было расписано про каждого вплоть до показателей крови и мочи. Над детьми проводили опыты, как над кроликами! И он один из них. В хвалёном мамином Институте Мозга проводили незаконные опыты над маленькими детьми!

Добровольцы? Ему пять месяцев было! Кто решил за него? Мама! Что же ты наделала! В каком же преступлении ты участвовала?!

Так, спокойно.

А что делали? Какие опыты? Чего хотели добиться?

Глеб пролистал всю толстую книгу. Опыты, результаты, выводы. В самом конце таблица с выводами.

Глеб Сергеевич Цветков — результат стабильно закреплён. Признак проявлен ярко. Побочных эффектов нет. Интересно, что же у него стабильно закреплено? И что с этим прикажете делать?

Глеб усмехнулся.

Вот у девчонки-младенчика тоже стабильно закреплено. А у остальных? Есть яркая форма, стёртая форма, есть нестабильное проявление, есть отсутствие результата. Но в последней графе у всех кроме двоих запись — эффект утерян. И было ещё два страшных слова — смерть. Что проявляли у детей в возрасте от нуля до семи лет? Из этих двадцати ребятишек двое умерли. Одна фамилия оказалась знакомой. Надежда Ростова. Кажется, была такая художница.

Когда закончили вести наблюдения? В 2010 году.

А мама говорила, что институт закрыли. Она всё время была дома с ним. Выходит, она вела наблюдение за подопытным образцом.

Занятно. Где правда?

Вернулось навязчивое гудение, самолёт в голове пошёл на взлёт. Чёрт! Что же это такое? Как это всё объяснить?

Глеб отодвинул старый лабораторный журнал. Под ним обнаружился небольшой белый листок. Свежий. И там маминой рукой было написано:

«Калининградская область, посёлок Рыбачий, улица Сосновая, дом 24. Настройщик Кирилл Львович Задорожный. ОН ВСЁ ОБЪЯСНИТ.»

Глава 4. Яна

— Яна Андреевна, — голос в телефоне был вкрадчивым, вежливым и мягким, — моя фамилия Жалилов. Мы с вами не знакомы, но хотелось бы встретиться.

— Зачем? — Яна подобные экивоки терпеть не могла. Ей всегда нужна была конкретика.

— Я являюсь научным сотрудником лаборатории господина Верховцева. У меня к вам вопросы, скажем так, личного характера.

— Личные вопросы в личной беседе, — брякнула Яна, — И кто это?

— Алексей Владимирович Верховцев является одним из крупнейших специалистов в области нейрофизиологии, — снисходительно объяснил голос. — Мне поручили встретиться с вами от его имени. Это возможно?

— В ближайшие три дня никак. Закрываю отчёт, — соврала Яна. — В субботу подойдёт?

— Вполне, — в бесцветном голосе собеседника промелькнула радость. — Где это будет удобно сделать?

— В Парке Победы, — определила Яна через небольшую паузу, словно раздумывая, — у киосков с мороженым. Как вас узнать?

— У меня будет оранжевый рюкзак.

— Тогда в субботу, Парк Победы, в полдень, — и она отключила телефон.

Парк Победы — локация удобная. На Никольской толчея и «белый шум», на Цветном бульваре бесконечные гудки машин. А здесь у Яны доступ ко всем камерам. Здесь — просторно. Можно погулять по аллеям на свежем воздухе, а потом неспешно изучить раскадровку в тиши кабинета. Всё как на ладони. Щёлк — и готово.

Понятно, что прогуляется она с господином Жалиловым по самому выгодному для себя маршруту. Кто она? Для всего мира просто бухгалтер. «Финансовый аналитик» — так теперь модно называли носителей мирной, незамысловатой профессии. Бухгалтер, говорите? Ну-ну.

Платьице она выбрала самое легкомысленное: розовое, с рюшечками и глупыми цветочками. Босоножки блестящие, ноготочки на пальцах подкрашены в кислотно-розовый. Сумка модного цвета «фуксия», но в толстой ручке — камера. Солнцезащитные очки пока выполняли роль ободка, прижавшего белокурые короткие прядки. Блондинка, что и говорить. Яна с отвращением посмотрела на своё отражение в зеркале. Всё как надо.

Господин Жалилов действительно не ожидал увидеть перед собой дамочку в розовом, он даже скрыть изумление не успел. Ему шла фамилия. Он походил на шмеля-переростка, даже футболка у него была полосатой. И этот идиотский оранжевый рюкзак.

— Добрый день, Яна Андреевна.

— Откуда у вас мой номер? — она осталась привычно резкой. Не превращаться же в Барби окончательно.

— Яна Андреевна, — упрекнул её Жалилов, — вычислить его совсем нетрудно. Век технологий.

— Я догадалась, — сказала она и двинулась к боковой аллее. — Как вас зовут?

— Евгений Мансурович, можно просто… Женя.

— Так зачем я вам, Женя?

Они пропустили стайку подростков на самокатах.

— Я представляю интересы лаборатории доктора Верховцева. Это крупный учёный. Он занимается механизмами передачи нервных импульсов в человеческом организме.

— Не слышала, — отозвалась Яна.

Жалилов помолчал, подбирая удобные разъяснения.

— Эта лаборатория действует… вне России. Сам научный центр располагается в Бостоне, а отделения в других странах. Из ближайших это Армения и Казахстан. Я приехал из Астаны. Мне поручили провести с вами переговоры.

Казах? А им-то что нужно от бухгалтера Ветровой?

Яна догадалась, о чём пойдёт речь. Она и фамилию Верховцева знала. Отец называл. Сейчас этот тип заговорит про архивы.

— Доктор Верховцев был учеником Андрея Николаевича Ветрова, вашего отца. Он очень ценит его вклад в мировую нейрофизиологию. Ваш отец — светило мировой науки.

— Это я и без вас знаю. Но он умер два года назад.

— Доктор Верховцев хотел бы продолжить дело своего учителя.

— А я при чём? Я, Евгений Мансурович, обыкновенный бухгалтер, в высокую науку не лезу.

— Но, вероятно, у вас сохранились бумаги академика, его архив, дневники.

Да ты мой хороший пухляшечка! И тебе нужны архивы? Ну ладно, я тебе препятствий чинить не буду. Называй цену. Деньги лишними не бывают.

— Возможен ли доступ к этим бумагам, Яна Андреевна?

— Ко мне уже приезжали японцы, — отозвалась Яна небрежно и безразлично, — и тоже интересовались отцовскими записями и дневниками. Хорошую цену предлагали. Я обещала подумать.

Толстые щёки шмеля огорчённо дрогнули.

— Сами бумаги я не отдам, — уточнила Яна задумчиво, — но открою доступ к файлам и ксерокопиям. Разумеется, не бесплатно. Труды моего отца — это достояние всего человечества, как пафосно заявили посланцы Страны восходящего солнца. А раз так, то они принадлежат всему человечеству. Пусть приедет официальный представитель, мы подпишем документ и определим сроки работы с материалами. Я посоветуюсь с юристами.

Правильно. Она — аналитик. Но переговорщику этого знать не нужно. Для него Ветрова — жадная блондинка, бездумно торгующая отцовскими достижениями. Пусть сидят и разбираются в отцовских каракулях, таблицах и выводах. А про проект «Янтарь» она им не скажет ничего. Эти документы надёжно спрятаны. Она вовсе не дура. Папаша в своё время позаботился о её гениальности.