Яna, стр. 1

Annotation

Выдающийся пианист, «Рихтер XXI века», узнаёт, что его гениальность — результат секретного советского эксперимента. Дочь академика, работавшего над проектом, хочет уничтожить уникальный прибор, генерирующий талант. Её цель — месть. Их встреча — не случайность. У этих двоих всего две недели, чтобы найти правду и решить, как с ней жить. Повесть о таланте, его цене и людях, делающих сложный выбор.

Наталья Горская

Глава 1. Глеб

Глава 2. Брусницы

Глава 3. Папка из чулана

Глава 4. Яна

Глава 5. Академик

Конец ознакомительного фрагмента.

Наталья Горская

ЯNa

Я

Na

Моему учителю музыки — Галине Филипповне Соболевой.

Глава 1. Глеб

Сквозь панорамные окна плавился Сеул. Потоки машин лавой текли по улице, реклама простреливала молниями. С сорок шестого этажа людей было не различить. А яркий свет бил по глазам, по нервам, по струнам. Жалюзи замерли по краям прозрачной стены, как солдаты почётного караула. Он не стал их закрывать, чтобы не задыхаться в бункере номера-люкс. Ему важнее были воздух и свет, даже если искусственные.

Сегодня вечером он ненавидел свой талант и свой график. Зачем Алла так плотно натолкала всего? Концерт. Перелёт. Опять концерт. Опять перелёт. Он устал от себя и от Аллы. От Аллы так особенно.

Она выпорхнула из ванной — бодрая, лёгкая, весёлая. Мурлыкала под нос что-то, заметно не попадая в ноты и сбивая ритм. Глеб дёрнулся, как от боли. Фальшь не может нравиться. Он чувствовал её, но зависел от Аллы и завяз в привычной декорации своего таланта. Это раздражало.

— А ты что, всё ещё не переоделся? — удивилась его арт-директор. — Глеб, сколько можно держать себя в этом чехле? Снимай и сдай его в прачечную, от тебя несёт потом. Ты переусердствовал сегодня.

А он сидел как в броне, запертый в жёстких латах. Рыцарь от музыки. Только и сделал, что распустил галстук-бабочку. Даже лаковые туфли не снял. В висках стучало. Метроном. Четыре четверти. И только цветы — яркие, душистые — жили среди бездушья и неона. И куда их? Погибнут.

Алла обняла его тонкими, влажными руками и зашептала в ухо:

— Ну же, встряхнись. Два часа прошло. Вернись из своей музыки. Завтра туда полезешь. И будешь как всегда безупречен. А сейчас надо отдохнуть. Закажу ужин в номер?

Глеб закрыл глаза. Он бы и уши заткнул. Аллочка достала со своими бесконечными «надо». Надо, надо. Прямо в ухо. На-до-е-ло. Глеб скрипнул зубами и поднялся. Куда бы деться от неё? Он молчал — чтобы после не пожалеть о сказанном. Склоки не хотелось.

Вода зашумела в кабинке. Если стоять под холодными струями, то кажется, что море совсем рядом. Хотя нет, море не так пахнет, не так шумит. Оно музыкальнее. А это просто механический шум — без ритма, без темпа. Он давно не был на море. Чёрт бы побрал Аллу с её графиком. Когда передышка? Махнуть бы туда, где ветер, песок, волны и никаких людей.

А на дождь похоже. На сильный-сильный ливень с его крещендо и рокотом басов. Он и под ливнем тысячу лет не бегал, даже забыл, как это. Кажется, последний раз он весело спасался от грозы вместе с отцом, ещё ребёнком. Давно. Тогда ещё не было переполненных зрительных залов, нескончаемых аплодисментов и вспышек фотокамер. Тогда он не был выдающимся музыкантом современности, «Рихтером XXI века».

А кем был? Мальчиком Глебушкой. Так звала его мама, когда они оставались одни. Она звала его и почему-то печально и тревожно улыбалась. Отчего она всегда грустила?

Глеб поспешно выбрался из душа, запахнул белый рыхлый халат. Чёрт, он же маме не позвонил в условленное время. Сколько сейчас в Москве? Пять вечера. Самый раз, она уже ждёт. Аллы не было в номере, от неё остался только горьковатый запах модных духов. Убежала, да и слава богу. Когда она кривит губы и саркастически картинно приподнимает бровь, то Глеб сбивается с тональности. Разговор с мамой получается скомканный, виноватый. Но сегодня Алла ему не помешает.

— Мама. — Она взяла трубку сразу. Слышно было чисто, словно он не находился сейчас за тысячи километров.

— Глеб, — родной голос проткнул это немыслимое расстояние. — Как там твои дела?

— Всё нормально, мам. Ещё осталась пара концертов, и я приеду. Соскучился.

— И я, — опять этот грустный тон. — Когда ждать тебя?

— К середине декабря. А снег лежит?

— Нет пока, такая слякоть. Но к декабрю нападает, наверное. Так я буду ждать.

— Я приеду, мам. Обещаю.

Она помолчала.

— Приезжай один, Глебушка, без твоей директрисы. Поговорим, это важно.

— Что-то случилось? Ты заболела?

— Нет-нет, — голос сделался бодрее, — но нам непременно надо поговорить.

— Пока, мам.

— До встречи, мой хороший.

Внутри мутной каплей повисла тревога. В мыслях загудела одинокая струна. Что случилось? Опять беспокойство в голосе. Почему она не хочет видеть Аллу? Да ладно, своего арт-директора даже он видеть не хочет. Побудет в кои-то веки без неё. Он же не дитя в конце концов, чтоб его беспрерывно опекали.

Дверь отъехала в сторону.

— А вот и я, — Алла вернулась. — Ходила на крышу, там отличная смотровая площадка и ресторан. Пойдём?

— Нет, я устал. Поваляюсь в номере. Есть тоже не буду, не хочу.

Она что, совсем ничего не понимает?

— Ой-ёй, — и бровь издевательски полезла вверх, — музыкальный гений совсем рассиропился. С мамочкой поговорил?

Алла утратила свою мимолётную кокетливость. В голосе прорезались резкие металлические ноты. Они всегда появлялись, когда речь заходила о расписании.

— Завтра у тебя вечер Шопена. Ты помнишь? — это как подписать договор. И он — её контракт.

— Да, — механически-бездумно.

— Тогда отправляйся спать. Костюм в чистку отдала. Я в бар, там веселее. С Шопеном сам разберёшься, надеюсь.

Он разберётся. Шопен — это хорошо. Спокойно, ненавязчиво, нерезко. Шопена играть легко. Пальцы сами бегут по клавишам, без его воли. А он просто наслаждается. И публика наслаждается, и Алла, наверное. Стоит в кулисах и молчит. Всем хорошо. Всех примирил великий Шопен. Сегодня и спустя пять дней. Всегда.

Шопена он играл и в Пекине. Гигантский зал тосковал и трепетал вместе с ним. Дышал, слушал, внимал — ему, Глебу Цветкову. И он дышал с тысячами людей в один такт. Снова только музыка как спасение, надежда, предчувствие.

А потом — лавина аплодисментов, поклоны, цветы. Куда их девать? Вспышки фотокамер. Дежурные вопросы, дежурные, заготовленные заранее ответы для журналистов. Переводчик, Алла, незнакомые лица. Всё кружилось перед глазами. Как же он устал от своего азиатского турне! Нет-нет. Домой, в сосновый бор, в снег, в тишину. А пока спать.

Его разбудил рингтон. Кто это? Два часа ночи? Экран светил холодом. Мама? Почему? Мутная капля тревоги сорвалась в чёрную бездну.

— Мама?

— Нет, Глеб Сергеевич. Это Валентина Петровна, ваша домработница. Беда, Глеб Сергеевич. Полина Георгиевна… Она… Её больше нет… Приезжайте поскорее.

«Не поговорил, не успел», — обрушилось на него.

— Мама, — внутри крикнул маленький Глебушка. Он скатился в горе. Как когда-то на лыжах со склона в Брусницах.

Глава 2. Брусницы

— Мама, — кричал Глеб с вершинки крутобокого холма, — смотри!

Он энергично оттолкнулся палками. С лёгким шелестом лыжи понесли его вниз. Глеб лихо поставил правую на ребро и, подняв снежные брызги, по широкой дуге выкатился на ровный пятачок у подножия горушки. Прямо к маме.

— Я как горнолыжник, — гордо выдохнул он. — Смотри, как затормозил!

Мама весело наблюдала, как сын раз за разом взбирался на невысокий холмик и съезжал вниз. Глеб взмок и раскраснелся. На варежках снег свалялся в комочки, шарфик выбился из-под яркой курточки. В ней Глеб напоминал снегиря. Но те были толстыми и степенными, а Глеб — бойким и подвижным. Снегирь-мальчишка. Таким он ей особенно нравился. Не хотелось уходить с морозца в дом.