Яna, стр. 3

После этого странного разговора мама всегда смотрела на Глеба с тревогой и грустью. Лёгкой беззаботности в ней не осталось. А теперь вот и мамы не осталось.

Глава 3. Папка из чулана

Глеб оглох от горя и одиночества. Мир выключил все звуки. Зима тянулась пустой и слепой. Снег и ветер штриховали небо и воздух, как на серой гравюре.

Аллочка укатила в Австрию за очередным контрактом. Ей не хотелось траурных церемоний и печальных вздохов. Ей нужен был гениальный музыкант, а не скорбящий сын.

— В Вене ждут нашего ответа, не затягивай, Цветков, а то останешься без выгодного контракта, — бесился в трубке её голос. — Такое редко предлагают. Но я выбила тебе престижную работу. Думай быстрее и прилетай подписывать. Жду.

Чего она от него хочет? Какой контракт? Он смотрел на знакомый номер и не понимал. А потом нажал «отбой».

Дом тоже стоял оглохший, пустой и слепой. По утрам появлялась домработница Валентина Петровна. Тихонько возилась на кухне, готовила, убирала и оставляла его одного. Глеб чистил от снега просторный двор и уходил в сосновый бор на лыжах, чтобы вернуться уже в сумерках. Ему казалось, что там он сможет обрести их: отца, бегущего по сиреневой ленте лыжни, и стоящую под мохнатыми сосновыми ветками маму. Но нет. Снег был, сосны были, а пути никто не проложил. Все ушли. Тогда он сам встал на лыжи. Чтобы снова была лыжня, их след.

Но однажды на пороге собственного дома увидел незваного гостя. Это был Мишка Поцелуев. Его извечный конкурент на фестивалях и смотрах, неизменный консерваторский приятель, балагур. Добрая душа. И фамилия-то у него была говорящая. «Поцелуйчик» звали его в консерватории. А Миша не обижался. Его широкой, огромной, как Сибирь, откуда он был родом, души хватало на всё.

Мишку Глеб не встречал, кажется, тысячу лет. Тот мелькал на телевидении и стал лицом медийным. Он совсем не изменился: всё такой же медведеподобный, румяный, здоровенный. Только за роялем становился совсем другим — умным и чутким. Талант, ничего не скажешь.

— Привет, Глеб, — на этот раз давний знакомый был серьёзен. — Аллочка твоя звонила, она сказала, что у тебя стряслась беда. А ты чего засел один-то? Трубу не берёшь? Она там вся на изжоге. Такой контракт прогорает. Когда Алла Михайловна орёт, даже мёртвые встают. Как ты её терпишь?

Глеб растерялся, не знал, как ответить. Но Мишка ответа и не ждал.

— Хорошо здесь, — сказал он, оглядывая дом и двор, — настоящей зимой пахнет, как у нас. А в Москве слякоть невыносимая. Чаем-то напоишь?

«У нас» означало Тобольск, откуда Поцелуев прибыл однажды покорять столицу талантами. И ведь покорил.

— Собирайся, Цветков, — приказал Михаил. — Хватит хандрить. Ничего уже не изменишь. Жизнь, брат, такая штука заковыристая. Сегодня-завтра погостим у тебя в Брусницах и поедем на детский Рождественский фестиваль в Питер. Я за тобой в финальном концерте номер оставил. Ты бы поиграл немного, а то пальцы засохнут. Выбери такое, чтоб ребятишек поразить своими талантами, да и меня, грешного, ублажить божественным звучанием твоего рояля. Молодец твой батя, что такой инструмент купил. Память навсегда.

Мишка вытащил его из отчаяния. Хорошо, когда такие люди вовремя появляются. И Глеб снова закружился с концертами, контрактами, выступлениями.

А приехал в Брусницы уже в августе, когда рябины покрылись привычной рыжей ржавчинкой ягод. Сходил на кладбище, навестил отца, которого забрал ковид, и положил маме на могилу охапку поздних георгинов. Она их любила.

Перед долгой поездкой в Вену, где он будет выступать весь сезон с филармоническим оркестром, у него образовалась пауза. Пара недель. Он захотел провести их дома. Горечь потери улеглась, и сейчас ему казалось, что мама просто вышла по делам, а отец задерживается на совещании. Но он уже большой мальчик и может остаться без присмотра. Теперь он тут хозяин.

Впервые за много лет Глеб зашёл в комнату к матери. Обычно она держала её закрытой, но теперь разрешения спрашивать было не у кого. И он переступил заветный порог. Странное чувство овладело им. На него со стены смотрели лики святых. На прикроватной тумбочке лежал истрёпанный молитвенник, потухшая лампадка и свечные огарки. Запах ладана полностью не выветрился. Как такое возможно?!

Мама, которая так гордилась принадлежностью к современной науке, с азартом рассказывала ему о тайнах мозга и психики, вдруг сделалась богомолкой? Нет, это точно не про неё. Не про Полину Георгиевну Цветкову. Она даже не крестилась никогда и фразу «слава богу» не произносила.

Что могло случиться? Может, Валентина Петровна знает? Она столько лет помогала по хозяйству.

— Последние года три она такая стала, — отозвалась домработница, что-то перебирая в голове. — Приезжал к ней какой-то человек. Пожилой, солидный. А после она долго плакала… Вот, наверное, с этих пор.

— Как его звали? — Глеб вдруг ощутил, как внутри нарастает холодное предчувствие и ощущение неизвестности. Словно смотришь в зал, а лиц не видно. Свет софитов мешает.

— Этого я, Глеб Сергеич, не знаю, — испугалась Валентина Петровна. — Но только с той поры она зачастила в церковь. Да и здесь всё молитвы читала. Дождаться вас не могла. Что-то хотела рассказать вам, а вон как вышло. Не успела. Сердце.

Валентина Петровна поспешила по делам, а потом вдруг вернулась:

— А вы среди бумаг её поглядите. Может, она вам что-нибудь там оставила. Писала-то матушка ваша подолгу.

Верно! Мама же вела дневник. Отчётливо выплыла картинка: он играет на рояле, а она сидит в кресле, тетрадь на коленях, и что-то пишет. Где же теперь искать её тетради? В отцовском кабинете чистота и блеск. В шкафах ряды книг. Нет. Чердак встретил его пылью и сумраком. Нет. Библиотека? Бесполезно. В гараже холод и запах бензина. Отцовская машина грустит. Гостевые комнаты как всегда пустые и безликие. Нет.

Он обнаружил их в чулане под лестницей. В большой коробке, куда раньше складывал игрушки. Но игрушек не осталось, а разноцветные коленкоровые тетрадки были. Глеб выволок коробку в гостиную и уселся в кресло. Итак.

Сначала он читал внимательно. Глупости: какие-то девичьи секреты, встречи с мальчиками, ссоры с подругами. Мысли, впечатления. Глеб скривился. Он лез в чужую жизнь. Ему казалось, что он просто подглядывает в замочную скважину, любопытствуя из глупости. Какое ему дело, что она думала про какого-то Костика Пузырёва? Почему она терпеть не могла учителя математики? Это личное. Это только её. И он на это право не имел. И рыться в этом не станет. Это низко. Глеб никогда не понимал родственников великих людей, которые с готовностью публиковали дневники ушедших предков. Это как выставить человека голым на всеобщее осмеяние. Он своей маме такого не желал. Она ушла, пусть и жизнь её уйдет.

Он разжёг камин, подвинул ящик к самой решётке. Коленкоровые и картонные обложки скукоживались от огня, а пламя старательно перелистывало странички, прочитывая жизнь Полины Георгиевны Цветковой и превращая её в пепел.

На самом дне ящика лежала толстая папка из серого картона. На ней ярким красным фломастером было написано: «Глеб Цветков № 0015». Глеб Цветков — это он. На эту папку он точно право имел. Глеб потянул завязку.

«Дорогой мой Глебушка, — бежали по листку мамины буквы, — если ты это читаешь, то значит наш разговор не случился. Но ты отыскал папку. Я знаю, что ты во всём разберёшься. Я не желала тебе зла, а только счастья. А получилось так, как получилось. Я любила науку и тебя. И не смогла сделать выбор в нужный момент. Прости меня, если сможешь. Я очень поздно поняла, что люди важнее. Мама».

Глеб дрожащими руками осторожно опустил папку на столик.

Нет. Не надо. Он не хочет знать всей правды. Но он должен. Он же обещал маме приехать, чтобы с ней поговорить. Пусть хоть так он поговорит. Значит, там что-то страшное, раз она умерла. Сердце не выдержало. А он? В голове загудело. Он выдержит? Он должен. Но это он сделает завтра, завтра. Не надо сейчас.