Яna, стр. 2

В доме было тепло, несмотря на его размеры. Цветковы переехали в свой коттедж в начале декабря. И всё было непривычно, волнующе. Некоторые комнаты пока встречали запахом краски и клея. Глеб гонял среди коробок, строительных запахов и гулкой пустоты на самокате. Радовался пространству и веселил маму.

— Ж-ик, ж-ик-жик — пел мальчишка, улавливая в этих звуках мелодию.

Полина улыбалась: жизнь шумела, пела и катилась дальше.

— Ничего, — обнадёжил её Сергей, оглядывая новый дом, — были бы стены, а барахло — дело наживное. Главное, Глебкин инструмент перевезли. Пусть репетирует.

А дальше уже не договорил. Запиликал телефон. Сергей схватил трубку, и сразу голос его сменился. Стал деловым и даже грубоватым. Он рыкнул в телефон и сделался строгим директором строительной фирмы. Полина не стала дослушивать. Увидела, как муж пробежал к машине. Шофёр привычно распахнул дверцу. «Опять приедет заполночь», — мелькнуло в голове.

А наутро в доме появились весёлые ребята — почти студенты.

— Сергей Сергеич предложил нам заняться дизайном интерьеров, — предупредила длинноногая и длинноносая девица. А её круглоголовый, похожий на боксёра напарник кивнул.

— Но нам сказали, чтобы всё-всё мы согласовали с вами, — уточнил он почтительно. — Начнём со спецификации.

Полина надеялась, что они вместе с Серёжей объедут мебельные салоны и будут что-то обсуждать, выбирать, придумывать. Это так увлекательно. И снова одна осталась. И вдруг незнакомые люди. Она растерянно отступила, пропуская эту парочку в гулкий холл.

— Поля, — возмутился вечером Сергей, — ну ты сама подумай. Когда мне этим всем заниматься? У меня дел от пупа до маковки.

В подтверждение своих слов он шлёпнул себя по макушке и набросился на поздний ужин.

— Я тебе самых толковых ребят нашёл. Не могу я пока, некогда. Как говорят — куй железо, не отходя от кассы. Я такой заказ ухватил.

Он сладко зажмурился и покачал головой:

— Мечта, а не заказ — перспективный, денежный, государственный. Надо самому во всё сначала вникнуть, а уж потом с подчинённых спрашивать. А ты руководи здесь всем, чего ж без дела сидеть. Я тебе полностью доверяю. Ты же у меня умница, это и твой дом тоже. Всё равно не работаешь.

Полина не ходила в лабораторию уже полгода. Научно-исследовательский институт, где она была лаборантом в отделе нейрофизиологии, закрыли. Финансирование прекратили. Сначала она просто отдыхала, но очень быстро нашла себе применение.

Музыкальные занятия Глеба требовали всё большего времени. Из невинного увлечения ребёнка вырастало нечто невообразимое. С ним появились музыкальная школа и пожилая, немного чудаковатая Галина Филипповна, которую каждый день торжественно привозили в Брусницы.

«Невероятно одарён» — сказала она о Глебе после месяца занятий.

Подвижный открытый мальчик менялся. И только страсть к музыке оставалась с ним всегда.

Полина решила быть с сыном. Взять под контроль его распорядок и уроки. И кроме того, хотелось продолжать наблюдения. Такое дело бросить на полпути нельзя. Эксперимент, который начали в институте восемь лет назад, выдал совершенно невероятный результат. О таком они с коллегами даже не мечтали. Опыты надо доводить до конца, а результаты — сравнивать и анализировать. Наука есть наука.

Но времени на науку у неё почти не оставалось. С самого утра с Глебом: музыка — школа — музыка. Кругом была только музыка. Она поглотила её мальчика — худенького, светловолосого, сероглазого. Очень похожего на отца.

И тот, и другой любили лыжи. Когда у Сергея выдавалась пара свободных зимних дней, он уводил сына по снегу в сосновый бор. Там учил скольжению, ходу, терпению. Полина ходила с ними, но обычно просто наблюдала. Вот тогда она была по-настоящему счастлива. А лыжи хранились в особой кладовой как самый ценный артефакт в доме. Разумеется, после рояля.

Рояль привезли перед самым Новым годом. Бригада деловитых грузчиков бережно внесла его и поставила на положенное место. Глаза у Глеба округлились, стали вертикально-овальными. Такого подарка ему никакой Дед Мороз точно не сделал бы. Только отец. Австрийский Bösendorfer сверкал чёрным лаком и походил на добродушного кашалота. Для него даже подготовили зал.

— Могу себе позволить, — рассмеялся Сергей, наблюдая за оторопью сына. — Играй, Глебка, раз ты у нас выбился в гении. Настройщика вот ещё позову хорошего. Это как в гонках — без хороших лыж нужной скорости не будет.

Глеб играл. Стали приходить результаты. Галина Филипповна умилённо моргала, но всегда оставалась чем-нибудь недовольна. То звук он не так извлекал, то не так обрывал музыкальную фразу. То недостаточно пиано, то недостаточно форте. То стаккато не выходит, то модерато — не модерато. То гаммы, то этюды. Она настояла на переводе в школу при консерватории. Педагог она была строгий и добрый. Если у Глеба что-то не выходило, то искренне огорчалась и почти плакала. Он её старался не расстраивать.

А ещё они вместе обсуждали прочитанные книжки. Им обоим нравился Чехов.

— Он у нас вместо будильника, — смеялся отец, когда перед завтраком Глеб «пилил» гаммы. — А ну, Глебка, сделай мою любимую.

Сергей немного поднаторел в музыке, но особенно уважал гамму хроматическую. И вслушиваясь, каждый раз прищёлкивал языком с удовольствием:

— Во, помчал, наконец, к финишу. Вот теперь можно и на работу отправляться. Разгон что надо. Даёшь, Глебка, первое место.

Глебка дал. Он привёз в Брусницы Гран-при конкурса имени Гнесиных и сообщение о первом взрослом сольном концерте. Отец сиял, а вот мама почему-то прятала глаза. Глеб не знал причины, а потом разглядел в них страх. Она чего-то боялась.

Но первый сольный концерт Глеб всё же играл дома, в Брусницах. Родители собрали соседей, знакомых, коллег по работе. Пришли даже бывшие мамины сотрудники из лаборатории. Они бесконечно что-то обсуждали, спрашивали, переговаривались и смотрели на тринадцатилетнего Глеба с удивлением и подозрением.

Глеба познакомили с академиком Ветровым — грузным седым мужчиной. Тот посмотрел на него как на мышонка в лабораторной клетке. Благосклонно кивнул, натянуто улыбнулся, но за толстыми стёклами очков Глеб снова увидел страх. Он был одинаковым с маминым.

— Выступает обладатель гран-при конкурса юных пианистов имени Гнесиных, — громогласно возвестил отец. Он с явным превосходством оглядел всех собравшихся. Ни у кого здесь не было гениального пианиста. А у него был.

Глеб аккуратно поклонился собравшимся гостям и заволновался. Галина Филипповна, сидевшая на самом почётном месте, одобрительно кивнула ему. Её седые кудряшки знакомо дрогнули — всё нормально, работай. И едва пальцы побежали по клавишам, как страх улёгся. Вокруг осталась только музыка. А с ней он управляться научился.

Только вот за отца было немного неловко.

Глеб услышал короткий разговор родителей в столовой случайно, когда все гости разошлись, а поздравления закончились. Не спалось, он спустился попить воды. Родители негромко ссорились. Они редко ссорились, и Глеб замер на лестнице, чтобы подслушать.

— И почему это я выпячиваю его талант? — голос у отца был злым и неприятным.

— Пусть он остаётся обычным мальчиком как можно дольше, — а у мамы сухой, учительский.

— Обыкновенным? Это мне говоришь ты?! Ты, которая… — отец осёкся. Стало слышно, как булькает содержимое бутылки. Пил отец тоже редко. Значит, дело серьёзное.

— Да, это я предложила Ветрову.

— Ты предложила, а он согласился. — Отец уточнил, кем считает выдающегося учёного. — Себя вот ты не предложила. А ты думала, как он с этим будет жить?

— Он никогда не узнает.

Стало тихо.

— Узнает, — вдруг угрожающе проговорил отец. — Когда-нибудь он узнает, и нас с тобою не простит.

— Ты обещал молчать.

— А я и молчу. Уже тринадцать лет молчу. И Глебке от меня беды не будет. Но есть и другие, более разговорчивые.

Глеб нарочно громко зашлёпал босыми ногами по полу, чтобы предотвратить ссору. И они замолчали.