Наследник (СИ), стр. 76

Сначала — лицо. Оно, как ни странно, изменилось меньше всего. То же самое, что и неделю назад: нос с горбинкой, тяжёлый подбородок, серые глаза Зотовых. Только вот кожа немного посвежела, разгладилась, исчезли синяки под глазами, которые не сходили у меня ещё со времён Крыма. Щёки чуть округлились, даже морщинки у глаз, которые я привык считать своими верными спутниками, стали мельче. Будто кто-то отмотал мне назад лет пять. А то и десять.

Потом — тело. Тоже вроде бы моё. Но не совсем. Я всегда был жилистым, сухим, без лишнего жира — армейская выучка, а потом и голодные годы сделали своё дело. Но сейчас… Сейчас под кожей перекатывались мышцы, которых у меня, честно говоря, не было даже в лучшие годы службы. Плотные, рельефные, налитые. Не как у бодибилдера из спортзала, накачанного протеином и стероидами, — а как у человека, который всю жизнь таскал тяжести или махал молотом. Плечи стали чуть шире, спина ровнее. Шрамы на животе — от пули и от ножей ночных убийц — побледнели и стали почти незаметными.

Гораздо более внимательно я осмотрел левую руку и всю левую сторону.

Чешуя покрывала кисть, пальцы, запястье и половину предплечья. Тёмная, почти чёрная, с едва заметными багровыми прожилками, которые, если присмотреться, медленно пульсировали в такт ударам сердца. Пластинки — каждая с ноготь величиной — плотно прилегали одна к другой. Была в этом какая-то особая эстетика, которая совсем не вызывала у меня отторжения. Выше, от середины предплечья до плеча, тянулась сетка слегка выпуклых рубцов, похожих на трещины, а от плеча она перебиралась на ключицу и дальше, на грудь. Тонкие, тёмные, ветвящиеся линии, как корни дерева или вычурные русла высохших рек, если смотреть на них с самолёта. Они спускались по левой стороне груди, почти до самого сердца, и там, над ним, сходились в нечто похожее на сложный узор.

Я осторожно провёл по ним пальцем. Тёплые, чуть шершавые.

Мне было страшновато. Не буду врать. Я смотрел на своё отражение и видел в нём не совсем себя. Человека, но не совсем. Что-то среднее между еще достаточно молодым парнем и каменной горгульей с крыши готического собора. И я не знал, закончится ли моя трансформация на этом. Что будет, если я впитаю ещё энергии жадеита? Ещё и ещё. Поползут ли эти рубцы дальше? Покроется ли чешуёй всё тело? Превращусь ли я в конце концов в каменного монстра, внутри которого будет жить один только Бади?

А с другой стороны…

С другой стороны, то, что я наблюдал, мне нравилось. Чёрт побери, мне это нравилось. Я сжал левую руку в кулак, и чешуя на костяшках чуть приподнялась, встопорщилась, как шерсть у рассерженного кота, образовав небольшие острые гребешки. Разжал — и они улеглись обратно. Согнул руку в локте и почувствовал, как под кожей перекатываются сильные мышцы, как легко, без малейшего усилия, она поднимается и опускается. Я был сильным, здоровым и молодым. В данный момент я не чувствовал боли, усталости, холода. Я видел в темноте, и что самое интересное — мог остановить пулю голой рукой.

Вспомнился челябинский инвалид с изувеченной конечностью, которую не мог толком ни поднять, ни согнуть. Отказы комиссий. Бутылка на подоконнике. Восьмой этаж.

Нет уж. Лучше быть вот таким полумонстром, чем тем убожеством.

— Ну что, Лёха, — сказал я своему отражению. — Добро пожаловать в новую жизнь. Версия два-ноль. С расширенным функционалом.

Отражение ухмыльнулось.

Я забрался в ванну, погрузился в горячую воду по самый подбородок и блаженно закрыл глаза. Чешуя на руке чуть потеплела, и багровые прожилки в ней засветились ярче, будто от удовольствия. Бади где-то в глубине сонно, сыто заворчал и снова затих. Я пролежал в ванне, пока вода не остыла, и это были, пожалуй, самые спокойные полчаса за последнюю неделю.

Одевался я долго и тщательно. Посетившие меня позавчера портные уже успели прислать кое-что из готового платья — пару сюртуков, жилеты, рубашки, — и я выбрал для себя вполне приличный, как мне казалось, образ. Строгий, без излишеств, который, к моему удивлению, сидел на мне так, будто его шили по моим нынешним, а не позавчерашним меркам. Странно. Ведь плечи-то у меня явно стали шире. Видимо, Пахомов на глазок прибавил. Или просто умеет шить с запасом.

На левую руку я натянул длинную перчатку из тонкой чёрной кожи, доходившую почти до локтя. Её, по моему заказу, перчаточник сшил ещё позавчера, хотя тогда я и не думал, что она понадобится так скоро. Лайковая кожа легла плотно, скрыв чешую, и если не присматриваться, то никто бы и не догадался, что под ней.

В левый карман сюртука я ссыпал жадеит. Не весь, конечно, — большую часть я спрятал в сейфе, в кабинете, рядом с ассигнациями и империалами, — но десятка полтора кристаллов, средних по размеру, с палец, прихватил. Они тихо постукивали друг о друга, когда я двигался, и от них исходило едва ощутимое тепло, которое я чувствовал даже сквозь ткань подкладки. Достаточно сунуть руку в карман, сжать кристалл в кулаке — и сила хлынет в меня мгновенно. Как глоток воды из фляги. Аварийный запас. Аптечка. Мой универсальный боекомплект.

С таким карманом я, пожалуй, чувствовал себя увереннее, чем с револьвером. Хотя и его, разумеется, тоже взял. И трость-клинок. Старые привычки, как известно, не умирают, а очень даже иногда помогают выжить.

Пьер ждал меня внизу, в малой гостиной, и уже, судя по всему, успел выпить чашки три кофе. Увидев меня, он вскочил на ноги и окинул меня таким взглядом, будто пытался разглядеть сквозь сюртук следы вчерашних приключений.

— Ты переоделся, — констатировал он. — Ну, хорош.

— Переоделся, — согласился я.

— И выглядишь… — он запнулся, подбирая слово, — … лучше. Гораздо лучше, чем вчера. Ты словно помолодел. Как это возможно? Вчера Гольц говорил, что тебе как минимум неделю лежать, а сегодня ты выглядишь так, будто вернулся с курорта!

— Волшебная сила чистого уральского воздуха, — пожал я плечами. — И горячей ванны. Рекомендую.

— Шутник! — возмутился Пьер. — Тебя всю ночь не было! Савва Лукич сказал, что ты уехал куда-то с приказчиком ещё вечером и вернулся только утром! Весь обгорелый! Где ты был, Алексей?

— На рыбалке, — не моргнув глазом сообщил я.

— На какой рыбалке⁈ Зимой⁈ Ночью⁈ Ты же говорил, что просто катался⁉

— Подлёдной. Знаешь, как в проруби хорошо берёт ночью? Особенно щука. Только вот с костром неудачно получилось — подпалил себе одежонку. Вот и вся история.

Пьер посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты врёшь, — сказал он.

— Вру, — легко согласился я. — Но тебе не надо знать правду, Пьер. Поверь мне. Не надо. Спать будешь крепче.

Парень долго молчал, но потом тяжело вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. Твоё дело. Но если ты опять куда-нибудь вляпаешься, я тебе это припомню. Обещаю.

— Договорились. Погнали наши городских.

Ехали мы в моей карете — Пьер свой возок отправил домой, заявив, что не намерен отпускать меня одного ни на шаг. Было уже около полудня. День выдался ясным, морозным, солнечным, и город за окнами сверкал, будто его посыпали толчёным стеклом. По улицам сновали сани, извозчики, пешеходы, временами лаяли собаки. Обычный зимний день.

Хотя нет. Не совсем обычный. Я заметил, что прохожие, завидев карету с гербом Зотовых, оборачиваются, шепчутся и показывают пальцами. Двое дородных дам у крыльца какого-то магазина проводили карету долгими взглядами и о чём-то зашептались.

— Весь город уже знает, — тихо проговорил Пьер, проследив за моим взглядом. — Про дуэль. Про то, как ты… ну… про Осокина. Говорят разное. Одни — что ты колдун. Другие — что Викентий сам виноват, что применил магию и получил по заслугам. Фон Эссен, между прочим, вчера вечером в Дворянском собрании подтвердил, что Викентий нарушил кодекс. При всех. Гольц тоже свидетельство подписал. Так что формально ты чист. Но…

— Но?

— Но никто не говорит про его отца, — ещё тише сказал Пьер. — Понимаешь? Вообще никто. Будто боятся даже имя его произнести. Аркадий Валерьянович вчера вечером забрал тело сына. И никто не знает, что он делает. Ни слова. Ни звука. Тишина. А это, Алексей, хуже всего. Когда Осокин молчит — это страшно.