Наследник (СИ), стр. 75

— Барин… — прошептал он. — Барин… что… что это у вас… с рукой-то?

Я вздохнул. Ну вот. Приехали. Теперь надо что-то сочинять. Быстро. Убедительно. Так, чтобы он поверил. И чтобы не побежал наверх рассказывать всем, что новый барин вылез из шахты с лапой нечистой силы вместо руки.

И тут меня осенило.

— Хозяйка, — сказал я, понизив голос до торжественного шёпота. — Фома Гаврилович. Я её видел.

У Сычёва отвисла челюсть.

— Хозяйку? — выдохнул он. — Саму?

— Саму, — кивнул я с самым серьёзным видом, на какой только был способен. — Там, внутри. В чертогах. Всё, как в сказках говорят. Каменные палаты. Цветы каменные. Самоцветы кругом. И она. Сидит на троне. Вся в малахите. Глаза — как изумруды. А на плече — ящерка.

Сычёв мелко-мелко задрожал, не сводя с меня вытаращенных глаз.

— И… и что она?

— Гневалась поначалу, — продолжал я, входя во вкус. Чёрт, а ведь у меня, оказывается, талант. Надо было в писатели идти. — Шибко гневалась. За то, что род Зотовых её забыл. Не приходил столько лет. Не кланялся. Хозяина у горы не было. Вот она и брала своё. Мужиков. В оплату. А как я пришёл — она меня испытать решила. Огнём. Видишь? — я кивнул на обгорелый костюм. — Это от её огня. А руку… на руку она мне свою отметину оставила. Знак. Что я теперь — её. Что мы договорились.

— Договорились? — Сычёв смотрел на меня, как ребёнок на фокусника. — С Хозяйкой⁈

— Договорились, — твёрдо сказал я. — Она больше гневаться не будет. Мужиков трогать не будет. Мертвецов больше не будет. Можно работать спокойно. Но только в тех местах, что граф Николай Алексеевич отмечал. А сюда, — я кивнул на пролом, — сюда больше никому ходу нет. Только мне. Это её чертоги. Её дом. И она хочет, чтобы её не тревожили. Понял?

— Понял, барин, — прошептал Сычёв. — Как не понять. Как есть всё понял.

— Поэтому завтра же, — продолжал я, — заложить пролом обратно. Камень к камню. Как было. Крепче прежнего. И никому ни слова о том, что ты здесь видел. Ни про руку мою, ни про одежду. Иначе разгневаться может. Скажешь мужикам — барин спускался, с Хозяйкой говорил, Хозяйка больше дань свою брать не будет. И всё. Больше ничего. Ясно?

— Ясно, барин, — Сычёв истово закивал. Потом вдруг рухнул передо мной на колени, прямо в лужу, и поклонился до самой земли. — Барин… батюшка… Спаситель вы наш… Двадцать два года… Двадцать два года мы ждали… Чтоб кто из Зотовых с ней поговорил… Граф-то Николай Алексеевич, царствие ему небесное, не смог… А вы… вы смогли…

— Встань, Фома Гаврилыч, — смущённо сказал я, поднимая его за плечо. — Встань. Не надо этого. Пошли наверх. Мне холодно, да и устал я.

Мне, кстати, было совсем не холодно. Даже без половины одежды. Будто внутри у меня горела маленькая печка — ещё один бонус, надо полагать. Но не говорить же ему об этом.

Сычёв поднялся, вытер рукавом слёзы и, всё ещё бормоча что-то про Хозяйку и спасителя, пошёл вперёд, освещая путь фонарём. А я шёл следом, придерживая за пазухой кристаллы, и думал о том, что только что, кажется, создал собственную легенду.

«Граф Зотов, что с Хозяйкой Медной горы договорился». Звучит, а? Через пару лет об этом будут рассказывать в каждом уральском кабаке, а через сто — в учебниках фольклора. Бажов, если он, конечно, здесь родится, ещё сказ про меня напишет. «Каменная рука». Или «Граф и Хозяйка». Красота.

Подъём наверх по лестницам дался мне на удивление легко. Я лез, будто не было ни усталости, ни ссадин, ни дополнительного веса. Сычёв, пыхтевший внизу, едва поспевал за мной и только изредка бормотал: «Ох, барин… Ох, силён…»

Наверху еще было темно. Мороз стоял лютый, градусов под тридцать, но я его почти не чувствовал. Оба сторожа, протрезвевшие, видимо, от страха, ждали нас у устья шахты. Увидев меня — обгорелого, без рукава, с рукой, спрятанной за пазуху, — они попятились, но Сычёв, вылезший следом, рявкнул на них так, что они тут же бросились кланяться.

— Барин с Хозяйкой говорил! — торжественно объявил приказчик, и голос его дрожал от волнения. — Хозяйка больше гневаться не будет! Слышите, дурни⁈ Не будет! Алексей Николаевич с ней договорился!

Сторожа выпучили глаза, переглянулись и вдруг, не сговариваясь, рухнули на колени прямо в снег.

— Батюшка-барин! — заголосил один из них. — Благодетель! Спаситель!

Из бараков начали высовываться заспанные мужики — видимо, разбуженные криками. Впечатлительный приказчик тут же принялся рассказывать им всё заново, с подробностями, — про Хозяйку, про трон, про ящерку, про огонь, — и подробности эти, я заметил, с каждым разом становились всё красочнее и красочнее. К третьему пересказу Хозяйка уже была ростом с колокольню, а я, оказывается, бился с её каменными стражами. Ну что ж. Пусть. Народное творчество, как известно, не остановить.

Я не стал дожидаться, пока легенда обрастёт драконами и принцессами. Махнул рукой кучеру, который, похоже, всю ночь продремал на козлах, закутавшись в тулуп, забрался в карету и велел трогать.

Дорога назад пролетела незаметно. Поначалу я сидел, откинувшись на спинку сиденья, с полными карманами жадеита, и смотрел, как за окном медленно проплывает теперь уже не такая и кромешная для меня тьма. Над деревнями, мимо которых мы проезжали, поднимались к небу ровные столбы дыма из печных труб.

Мне было хорошо, странно, но хорошо. Ничего не болело. Голова была ясной. Сил было столько, что, казалось, я сейчас выскочу из кареты и побегу рядом с лошадьми. Внутри меня, глубоко-глубоко, мерно и сыто посапывал Бади, и я чувствовал — не знаю, как, — что он стал другим. Больше. Сильнее. Спокойнее. И что я тоже изменился.

Кем я стал? Не знаю. Наполовину демоном? Отчасти ящером? Чешуя на руке, по крайней мере, говорила в пользу этой версии. Чем-то третьим? Скорее всего.

Ладно. С этим потом разберёмся. Как говорится, пока не рвануло — не трогай.

Зато теперь у меня есть кое-что. Сила. Жадеит. Тайна. И враг, который ещё не знает, что я стал гораздо опаснее, чем был вчера.

Граф Аркадий Валерьянович Осокин, наверное, сейчас стоит у гроба сына. Смотрит на его обезображенное лицо, сжимает до хруста кулаки и обдумывает, как бы поизощрённее меня прикончить. Растит у себя в голове кристаллы ненависти.

Пусть растит. Пусть приходит. Я его жду.

К имению мы подъехали, когда солнце уже немного показало свой край над лесом. Ворота были распахнуты, у крыльца топтался встревоженный Бэрримор, а рядом с ним…

Рядом с ним стоял знакомый лакированный возок. А возле него, нервно притоптывая, кутаясь в шубу и озираясь по сторонам, стоял Пьер.

Увидев мою карету, он бросился к ней, распахнул дверцу, увидел меня — и замер, открыв рот.

— Ты… — выдохнул он наконец. — Ты обещал лежать!

— Обещал, — согласился я. — Соврал.

— Где ты был⁈ Что с тобой⁈ Почему ты весь… обгорелый⁈ Алексей, что, чёрт побери, происходит⁈

Я посмотрел на него. На его встревоженное, бледное, родное уже, по сути, лицо. И улыбнулся.

— Мне стало скучно, и я решил покататься, графская блажь, аристократическая причуда, — сказал я, вылезая из кареты. — Спасибо, что приехал, мне как раз пора навестить одну не в меру шуструю барышню. Только сначала мне надо переодеться. И позавтракать. Я, знаешь ли, жрать хочу, как волк. А потом, Пьер, мы с тобой поедем в гости. Как договаривались.

Глава 19

Око за око

Ванну мне приготовили в туалетной комнате при спальне — огромную, медную, на львиных лапах. Я специально выбрал именно эту опочивальню, потому что, честно говоря, соскучился по комфорту. Двое лакеев таскали воду вёдрами не меньше получаса, а Бэрримор лично проверял температуру, опуская в воду ладонь, как заботливая нянька, купающая младенца. Я его не торопил. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. И чтобы как следует себя рассмотреть.

Когда все наконец ушли, оставив меня одного, я скинул с себя то, что ещё совсем недавно было вполне приличным дорожным костюмом, а теперь больше напоминало лохмотья затрапезного вида бомжа, и подошёл к высокому зеркалу в резной раме, стоявшему в углу, после чего долго стоял перед ним, просто принимая свой новый облик.