Наследник (СИ), стр. 77

Я ничего не ответил. Только сунул левую руку в карман и сжал в кулаке тёплый кристалл. Он отозвался лёгкой, ласковой пульсацией, будто погладил меня по ладони. Лежи, мой хороший, твое время еще не наступило.

Дом Варвары на Малой Сибирской выглядел так же, как всегда: двухэтажный, оштукатуренный, с белыми колоннами у входа и зелёной крышей, с которой свисали длинные ледяные сосульки. Окна на втором этаже были задёрнуты шторами, а из труб на крыше шёл сизый дым.

Я не стал тянуть кота за все подробности, вылез из кареты, поднялся на крыльцо и постучал. Тростью. Негромко, но настойчиво.Тишина.

Постучал ещё раз. Сильнее.

Ничего. Ни шагов за дверью, ни голосов, ни скрипа половиц. Будто дом вымер. Но дым-то из трубы шёл, а значит, кто-то там был, и, судя по всему, открывать нам не собирался.

— Может, её нет дома? — неуверенно предположил Пьер, вылезший следом за мной.

— Есть, — сказал я, не оборачиваясь. — Она точно дома, просто не хочет нас видеть.

Я поднял глаза. Штора на втором этаже, в окне той самой гостиной, где мы с ней пили вино, едва заметно колыхнулась. Совсем чуть-чуть. На долю секунды мне показалось, что я увидел в щели между шторами рыжую прядь. Или это был отблеск солнца на стекле?

Я постучал в третий раз кулаком. Да так, что задрожала дверь.

— Варвара Сергеевна! — крикнул я. — Откройте! Это Зотов! Я просто хочу поговорить!

И снова — тишина.

А потом, откуда-то сзади, со стороны двора, донёсся какой-то звук. Негромкий, но отчётливый. А затем послышался быстрый, удаляющийся цокот копыт.

Я спрыгнул с крыльца и бросился за угол салона. Пьер, чертыхнувшись, побежал за мной. За домом находился небольшой двор, обнесённый высоким забором, с сараем, конюшней и воротами, выходящими в узкий переулок. Створки были распахнуты настежь. Добежать до них оказалось делом пары-тройки секунд, и в конце переулка, уже почти у самого поворота, я увидел всадника. Вернее, всадницу. В тёмном плаще с капюшоном, низко склонившуюся к шее гнедой лошади, мчащейся галопом по утоптанному снегу. Капюшон сбился от ветра, и на мгновение, всего на одно мгновение, я увидел её волосы. Огненно-рыжие. Летящие по ветру, как языки пламени.

А потом она свернула за угол и исчезла.

Я стоял посреди двора и чувствовал, как во мне поднимается что-то тёмное, тяжёлое, злое. Наверное, можно было её догнать. С моими новыми силами — запросто. Рвануть, как вчера на поляне, сдёрнуть её с седла… И что дальше? Что я ей скажу? Что сделаю?

Я не знал.

— Это была она? — запыхавшись, спросил Пьер, подбегая ко мне. — Она что, сбежала⁈

— Сбежала, — коротко подтвердил я.

— Но почему⁈ Алексей, почему она от тебя бежит⁈ Что между вами произошло?

Я сплюнул на снег. Посмотрел на пустой переулок, потом на распахнутые ворота, на окна второго этажа, за которыми больше никого не было.

— Вино, Пьер, — сказал я. — Между нами произошло вино. — И, развернувшись, пошёл обратно к карете.

Ну и чёрт с ней. Пусть сваливает. Город маленький, никуда она от меня не денется. Рано или поздно мы встретимся. И вот тогда поговорим. Обо всём.

Я уже взялся за ручку дверцы своего экипажа, когда услышал, как по улице, со стороны центра, грохочут колёса по мостовой.

Обернувшись, я увидел, как по Малой Сибирской, разбрасывая из-под копыт снежную крошку, несется карета. Большая, тяжёлая, чёрная, запряжённая четвёркой вороных, с опущенными шторами на окнах и с гербом на дверце. Кучер в чёрной ливрее нахлёстывал лошадей так, будто за ними гнались все черти преисподней.

Пьер, стоявший рядом со мной, вдруг побелел. Так резко и так сильно, будто из него разом выкачали всю кровь.

— Алексей, — прошептал он. — Алексей, это… это…

— Осокин, — закончил я за него.

Карета остановилась прямо напротив нас, в нескольких шагах. Лошади храпели, били копытами, из их ноздрей валил густой пар. Кучер соскочил с козел, бросился к дверце, распахнул её, откинул подножку и, низко поклонившись, отступил в сторону.

Из кареты степенно вышел человек.

Он был невысок. По крайней мере, ниже меня, наверное, на полголовы. Но массивен, грузен, широк в кости, как старый дуб. Лет шестидесяти. Седые, почти белые волосы, зачёсанные назад. Седые, аккуратно подстриженные бакенбарды. Тяжёлое, мясистое, когда-то, наверное, красивое лицо, сейчас серое, осунувшееся, с глубокими складками у рта и с тёмными, почти чёрными мешками под глазами. Сами глаза были красными и воспаленными. Он, судя по всему, не спал всю ночь.

На его плечи была накинута длинная чёрная шуба с бобровым воротником. Под ней — чёрный сюртук. Чёрный жилет. Чёрный галстук. Траур. На пальцах, поверх чёрных перчаток, аляповато поблёскивали перстни. Много перстней. С крупными камнями — изумрудами, рубинами, сапфирами, топазами. А в правой руке он держал трость. Длинную, из какого-то тёмного дерева, с массивным набалдашником, сплошь усыпанным самоцветами, которые сверкали на солнце всеми цветами радуги.

Граф Аркадий Валерьянович Осокин собственной персоной.

Мужчина остановился в нескольких шагах от меня и с явным вызовом посмотрел мне в лицо. Смотрел долго. Молча. И я почувствовал, как от этого взгляда по спине пробежал холодок. Не страх, нет. Скорее, узнавание. Так смотрят люди, которые уже всё для себя решили, которые пришли не говорить, а делать. Я видел такой взгляд раньше. На войне. И у себя самого — в зеркале, перед тем как идти на зачистку очередного кишлака.

Он пришёл сюда убивать, это было ясно без всяких слов.

— Граф Зотов, — наконец произнёс он. Голос у него был негромким, хрипловатым и совершенно спокойным. — Алексей Николаевич. Или как вас там на самом деле.

— Граф Осокин, — кивнул я. — Аркадий Валерьянович. Примите мои соболезнования. Не самые искренние, но как есть. Чем обязан?

На его властном лице не дрогнул ни один мускул. Только набалдашник трости в руке вдруг едва заметно засветился изнутри. Тусклым красноватым светом, будто металл под самоцветами начал медленно раскаляться, и от него, в морозном воздухе, взвилась едва заметная струйка пара.

— Соболезнования, — медленно повторил он. — Вы приносите мне соболезнования? Вы? Человек, который вчера поставил моего сына на колени, как простолюдина, засунул ему в рот ствол пистолета и вышиб ему мозги? Вы приносите мне соболезнования? Наглый щенок!

— Ваш сын пытался меня убить, — спокойно парировал я. — Подло. Через отравленное вино. С применением магии на дуэли. Об этом засвидетельствовал его же собственный секундант. Так что он получил то, что заслужил. Какие ко мне претензии?

— Мой сын, — Осокин сделал шаг вперёд, — это был мой сын. Мой наследник. Моя кровь. Моё продолжение. Всё, ради чего я жил последние двадцать лет. Да, он был самонадеян. Жесток. Совершал ошибки. Но он был моим сыном. А вы его убили.

— Он сам выбрал…

— Мне плевать, что он выбрал! — вдруг рявкнул Осокин, и его голос, до этого тихий и ледяной, вдруг взорвался, стегнув по нервам. Набалдашник трости вспыхнул так ярко, что я невольно прищурился, а снег у его ног зашипел и начал таять. — Мне плевать на кодекс! Мне плевать на секундантов, на свидетелей, на Дворянское собрание и на весь этот проклятый город! Вы убили моего сына! И я прикончу вас! Здесь! Сейчас! Своими руками!

Пьер, до этого стоявший позади меня ни жив ни мёртв, вдруг шагнул вперёд и встал между нами. Бледный, трясущийся, но с упрямо выпяченным подбородком.

— Ваше сиятельство! — срывающимся голосом крикнул он. — Аркадий Валерьянович! Опомнитесь! Это… это же безумие! Вы не можете! Здесь же люди! Улица! Полиция! Вас же…

Осокин даже не посмотрел на него. Его стылый взгляд был направлен только на меня.

— Мальчик, — сказал он тихо, и его голос снова стал ледяным. — Ты же Коробков. Сын Ильи Коробкова, купца второй гильдии. Я знаю его. Уходи. Сейчас же. Или, клянусь памятью моего сына, к вечеру твой отец будет стоять у твоего гроба так же, как я сегодня ночью стоял возле Викентия. И мне будет абсолютно плевать на последствия. Мне больше нечего терять. Меня лишили всего. Понимаешь, мальчик? Мне. Больше. Нечего. Терять.