Наследник (СИ), стр. 66

Ну что ж. Про войну я кое-что знаю. Воевать я умею.

А ещё я думал о Варваре.

«Прости меня. Так надо».

Сон, выходит, был вещим. А может, и не сон это был вовсе. Может, это Бади, пытаясь достучаться до меня, показывал мне правду, которую я сам не хотел видеть.

— Пьер, — сказал я, не отрывая взгляда от окна. Голос был хриплым и чужим.

— Да? — встрепенулся он.

— Завтра. Утром. Мне нужно будет съездить к Варваре Сергеевне фон Брауберг.

Пьер посмотрел на меня с неподдельным ужасом.

— Зачем? Алексей, ты едва жив! Тебе нужно лежать! Неделю, а то и две! Доктор, скажите ему!

— Зачем? — медленно повторил я и посмотрел на свою левую руку, на которой под тёмной сеткой трещин всё ещё тлел едва заметный багровый огонёк. — Поблагодарить за науку, Пьер. Поблагодарить за науку.

Глава 17

Дверь под горой

До имения мы добрались часам к трём пополудни. Солнце, и без того не баловавшее сегодня теплом, уже клонилось к закату, окрашивая снег в бледно-розовые, почти акварельные тона, и в другое время я, наверное, даже залюбовался бы этой красотой. Но сейчас мне было не до неё. Меня трясло. Не от холода — от слабости. Каждая косточка ныла так, будто её по очереди вынимали, терли напильником и вставляли обратно. Колени при каждом шаге хрустели, а голова гудела так, словно в ней поселился пчелиный улей.

Пьер помог мне вылезти из саней и, подставив плечо, почти волоком дотащил до крыльца. Гольц семенил следом со своим саквояжем, бормоча что-то по-немецки — судя по интонации, явно негативил. Бэрримор, увидев нас, побелел, как полотно, и бросился распахивать двери, на ходу раздавая указания лакеям, которые высыпали в холл, будто клопы из щелей после полуночи.

— Ваше сиятельство! Господи помилуй! Что случилось⁈ Прошка! Воды! Постель!

— Доктор уже здесь, — буркнул я, кивнув на Гольца. — Постель не нужна. Не ори.

Меня усадили в кресло в малой гостиной. Медик снова пощупал пульс, заглянул в глаза, долго слушал, приложив ухо к моей груди, хмурился, качал головой, а потом выдал заключение, из которого я, несмотря на чудовищный акцент, понял главное: жить буду, но лежать надо неделю, пить побольше тёплого и никаких волнений. После чего оставил на столике какие-то порошки в бумажках, наказал принимать их три раза в день и, сухо поклонившись, удалился. Хороший доктор. Лишнего не спрашивает. И в глаза особо не лезет.

А Пьер, похоже, никуда уходить и не собирался, хотя я втайне надеялся, что он сойдет вместе с Кривцовым, которого мы высадили по дороге.

Он сидел напротив меня, на краешке стула, сцепив руки на коленях, и смотрел на меня так, как, наверное, смотрят на тяжелобольного родственника, которому осталось жить пару дней. Бледный, осунувшийся, с покрасневшими глазами. И я видел, что ему страшно от того, что он сегодня увидел на поляне.

— Я останусь, — сказал он наконец. — На ночь. Нет, на несколько дней. Пока ты не встанешь на ноги. Пошлю записку отцу, он поймёт. Тебе нельзя сейчас одному, Алексей. Ты еле живой. А если Осокины…

— Пьер, — перебил я его. — Иди домой.

— Нет.

— Пьер. Иди домой. Со мной всё будет хорошо. Правда.

— Хорошо⁈ — он вскочил со стула. — Хорошо⁈ Ты на себя в зеркало посмотри! Ты серый, как покойник! Трясёшься весь, как припадочный! Ты кашляешь кровью с какими-то… стёклами! Ты сегодня убил человека! Сына графа Осокина! Выстрелом в рот, Алексей! В рот! — Он запнулся, сглотнул и продолжил уже тише: — Через час об этом будет знать весь город. А Аркадий Валерьянович уже наверняка в курсе. Ты понимаешь, что он сделает? Ты понимаешь, что тебе нельзя сейчас оставаться одному⁈

— Понимаю, — спокойно сказал я. — Именно поэтому ты и должен уйти.

Пьер осёкся.

— Что?

— Пьер, послушай меня, — я с трудом подался вперёд, упершись локтями в колени. — Если Осокин-старший захочет меня убить, он меня убьёт. Здесь или где-то ещё. И если ты в этот момент будешь рядом, он убьёт и тебя. Просто за компанию. Ты мне друг. Единственный друг в этом городе. И я не хочу, чтобы тебя закопали рядом со мной. Это понятно?

Парень молчал, и губы у него нервно подрагивали.

— Ты и так сделал для меня больше, чем кто-либо, — продолжил я уже мягче. — Ты был моим секундантом, стоял там, на поляне, и видел всё. Ты — свидетель. И твои показания, если что, мне ещё понадобятся. Так что поезжай домой, расскажи отцу всё, как было, ничего не скрывая, и сиди тихо. А я пока отлежусь, приду в себя и подумаю, что делать дальше. Завтра, как и договаривались, составишь мне компанию в поездке. А сейчас я прошу меня оставить.

— Ты обещаешь, что будешь лежать? — подозрительно сощурился Пьер.

— Обещаю, — соврал я, не моргнув глазом.

Коробков долго смотрел на меня, потом вздохнул, подошёл, неловко обнял за плечи и шепнул:

— Ты в прошлый раз тоже обещал. Сидеть в имении. А сам поехал к ней.

Я промолчал. А что тут скажешь? Поймал, как говорится, на горячем.

— Береги себя, mon ami. Я приеду завтра. Утром. И если ты к этому времени куда-нибудь удерёшь, я лично тебя пристрелю. Из твоего же пистолета.

— Договорились, — хмыкнул я.

Он ушёл. Я слышал, как хлопнула входная дверь, как заскрипели во дворе полозья его возка. А потом в доме стало тихо. Очень тихо.

Я посидел ещё немного в кресле, глядя в одну точку, потом встал — медленно, держась за подлокотник, — и вышел в холл.

Там, у подножия лестницы, на высоком резном постаменте, стояла ваза. Огромная, почти мне по пояс, расписанная синими драконами, облаками и какими-то цветами. Китайская, судя по всему, и наверняка старинная. Я проходил мимо неё уже раз десять, и каждый раз думал о том, что покойный граф, видимо, любил экзотику.

Я остановился перед ней. Посмотрел на синих драконов, которые смотрели на меня, раззявив пасти и выпучив глаза, и мне вдруг показалось, что они надо мной смеются. Что все они — и драконы, и этот дом, и этот город, и эта проклятая жизнь — смеются надо мной. Над доверчивым идиотом, который пошёл к красивой женщине, выпил у неё вина, расплылся, как масло на сковородке, и наутро чуть не сдох на снегу, как отравленная крыса.

Злость внутри всколыхнулась моментально, и я ударил по ней ногой.

Со всей силы, со всей ярости, что накопилась во мне за этот бесконечный день. Ваза слетела с постамента, а потом рухнула на мраморный пол и разлетелась на тысячу осколков.

А я взвыл. Потому что колено, то самое, в котором ещё утром росли кристаллы, отозвалось на удар такой болью, что у меня потемнело в глазах. Пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть, и стоять, согнувшись, шипя сквозь зубы и матерясь на чём свет стоит. На вазу. На колено. На Осокиных. На Варвару. И больше всего — на самого себя.

Идиот. Какой же ты идиот, Лёха. Две войны. Разведка. Сколько раз тебе вдалбливали — не расслабляйся, никому не верь, не ешь и не пей, чего не видел, как готовили. По крайней мере, во враждебной обстановке. Сколько раз ты сам это повторял молодым. А тут — рыжие волосы, зелёные глаза, и всё. Поплыл, как пацан на первом свидании. Выпил бутылку отравы из её рук и ещё спасибо сказал. Профессионал, мать твою. Морпех. Разведчик. Тьфу. Дерьмо на палочке.

На грохот прибежал Бэрримор, а за ним — двое лакеев и горничная с перепуганными глазами. Увидев осколки и меня, согнувшегося у перил, они застыли на месте, не решаясь подойти.

— Ваше сиятельство… — пролепетал мажордом. — Ваза… это же ещё дед покойного графа из Кяхты привёз…

— Уберите, — процедил я, выпрямляясь. — И принесите мне в кабинет коньяк. Бутылку. И чтобы меня никто не беспокоил. Никто. Ясно?

— Как прикажете, ваше сиятельство, — пробормотал Савва Лукич, пятясь.

Я поднялся по лестнице, хромая на одну ногу и цепляясь за перила, как старик, зашёл в кабинет и прикрыл за собой дверь.

Коньяк принесли через пять минут. Пузатую бутылку тёмного стекла, без этикетки, но с сургучной печатью, и хрустальный бокал на короткой ножке. Лакей, поставивший поднос на стол, удалился так быстро, будто боялся, что я и в него запущу чем-нибудь.