Наследник (СИ), стр. 67

Я придвинул кресло поближе к печи, распахнул заслонку, чтобы видеть огонь, налил себе полный бокал и выпил залпом. Как простую воду. Коньяк обжёг горло, прокатился по пищеводу горячей волной и взорвался в желудке маленьким солнцем. Я налил ещё. И снова выпил. Потом налил третий и, откинувшись на спинку кресла, стал смотреть в огонь.

Я знаю, что делаю. Знаю. И как никто другой понимаю, чем это заканчивается. Однушка в Челябинске, бутылка за бутылкой, день за днём, а потом — балкон и восьмой этаж. Но сейчас мне было плевать. Сейчас мне нужно, чтобы эта сжатая до предела пружина внутри хоть немного отпустила. Иначе она меня просто разорвёт.

Огонь в печи плясал, трещал, выбрасывал искры. Берёзовые поленья горели ровно, жарко, с весёлым гулом. Я смотрел на них, медленно, глоток за глотком, допивая третий бокал, и чувствовал, как что-то внутри действительно начинает понемногу разжиматься. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Злость, ярость, обида — всё это никуда не делось, но перестало бурлить и клокотать, а улеглось где-то на дне, тяжёлое, тёмное, холодное. И вместе с этим ко мне вернулась способность трезво мыслить. Относительно, конечно же.

Ну что, Лёха. Хватит соплей. Давай разбираться. Как учили. Обстановка, противник, задача, ресурсы, решение.

Обстановка. Я жив. Это главное. Но это не моя заслуга — это работа Бади и жадеита. Если бы не те пять камешков, которые я вчера так легкомысленно впитал в себя, то я бы сейчас лежал на снегу на той поляне, с застывшим лицом, а Рогозин рассказывал бы фон Эссену про апоплексический удар.

Противник. Граф Аркадий Валерьянович Осокин. Убитый горем отец. Глава рода. Человек, который чует руду на глубине и наверняка не хуже своего почившего отпрыска может повелевать кристаллами. Если сын, который «в этом не так силён», смог вырастить их во мне так быстро — пусть и с помощью какого-то там «семени», — то на что способен отец? Он ведь сильнее. Намного сильнее, если верить Пьеру. И у него теперь есть повод. Самый весомый из всех возможных. Я убил его сына. Его наследника. Его продолжение. Унизил. Поставил на колени и вышиб мозги. Такое не прощают. Такое смывают только кровью.

Он придёт за мной. Это не вопрос. Вопрос только — когда и как.

Когда? Скорее всего, скоро. Может, через неделю. Может, через день. А может, уже сегодня ночью. Сначала ему, конечно, привезут тело сына. Будут похороны, панихида, траур. Он будет горевать — или делать вид, что горюет. А потом… Потом он начнёт действовать. И уж поверь, Лёха, действовать он будет не так, как этот самоуверенный мальчишка. Не будет никаких дуэлей, никаких красивых жестов, никаких злорадных речей у барьера. Он просто найдёт способ. Тихий. Надёжный. Без свидетелей.

Как? Вот это вопрос посложнее. Я не знаю, на что он способен. Не знаю его сильных и слабых сторон. Не знаю, может ли он дотянуться до меня на расстоянии. Не знаю, нужно ли ему «семя», или он может растить кристаллы и без него. Не знаю даже, как он выглядит. Разведданных — ноль.

Задача. Выжить. Это первое. А второе… Второе — нанести удар первым. Потому что в такой войне побеждает не тот, кто лучше защищается, а тот, кто быстрее достанет противника. Но для этого мне нужно понять, с чем я имею дело. И нужно, чтобы у меня было, чем ответить.

Ресурсы. А вот тут, Лёха, начинается самое интересное.

Я поставил бокал на подлокотник и посмотрел на свою левую руку. Перчатки на ней не было — она сгорела на поляне. В свете огня шрамы казались почти чёрными, а сетка тонких трещин, покрывавших их, едва заметно мерцала изнутри. Я сжал кулак. Разжал. Пальцы слушались. Кожа была тёплой.

Жадеит.

Вот он, мой основной ресурс. Мой единственный настоящий козырь. Пять камешков, каждый размером с лесной орех, — и этого хватило, чтобы выжечь из меня кристаллы, вырастить на руке каменную броню и остановить пулю, выпущенную с двадцати шагов. А что, если их будет пятьдесят? Сто? Что, если я наберу достаточно силы, чтобы следующий удар Осокина-старшего просто не сработал? Чтобы любые кристаллы, которые он попытается во мне вырастить, сгорали ещё на подлёте?

«Ты не пускаешь меня к тому, чем кормил вчера», — вспомнились мне слова Бади. Значит, силы жадеита внутри меня ещё осталось. Но немного. Сегодня, на поляне, Бади выжег почти всё, чтобы спасти мне жизнь. Если Осокин-старший нанесёт удар завтра — мне нечем будет ответить. Я просто не вытяну. Во второй раз такое приключение мне не пережить. Это я понимал совершенно отчётливо. Буквально чувствовал всем своим измученным телом.

Значит, решение простое. Мне нужен жадеит. Много жадеита. И как можно скорее.

— Бади, — позвал я мысленно. — Ты здесь?

Тишина. Потом — слабый, едва различимый шорох, как будто кто-то перевернулся во сне.

— Здесь, — прошелестел демон. Голос у него был совсем слабый, измученный, как у человека, который только что пробежал марафон. — Чего тебе?

— Мне нужен жадеит. Много. Тебе тоже, я так понимаю.

Тишина. А потом в глубине меня что-то шевельнулось, потянулось, и я почувствовал, как от этого шевеления по руке пробежала едва заметная тёплая волна.

— Да-а-а, — протянул Бади, и в его голосе впервые за весь вечер прорезалась жадность. — Камень. Живой камень. Много. Да. Хочу. Где?

— Узнаем, — сказал я и залпом допил коньяк.

— Савва Лукич! — крикнул я, открыв дверь.

Бэрримор, как я и ожидал, материализовался на пороге через три секунды. Видимо, всё это время он стоял неподалеку, прислушиваясь, не понадобится ли он хозяину.

— Слушаю, ваше сиятельство!

— Пошлите кого-нибудь к Сычёву. Немедленно. Самого быстроногого. Пусть передаст, что граф требует его к себе. Срочно. Сейчас. Чем бы он там ни был занят.

— Но, ваше сиятельство… — Бэрримор замялся. — Доктор сказал, вам нужен покой…

— Савва Лукич, — очень тихо сказал я. — Вы хотите сохранить свое место?

— Да, ваше сиятельство.

— Тогда делайте, что я говорю. И не задавайте лишних вопросов. Никогда.

Старик сглотнул, поклонился и исчез. А я вернулся к печи и налил себе ещё коньяку. Немного. Мне понадобится ясная голова.

Сычёв явился через час с небольшим. Запыхавшийся, с инеем в бороде, в тулупе нараспашку, — видимо, гнал лошадь во весь опор. Он вошёл в кабинет, увидел меня, сидящего в кресле у печи, с бокалом в руке, и замер на пороге.

— Ваше сиятельство… — пробормотал он. — Слыхал я… Это самое… В городе-то уже говорят… Что вы молодого Осокина…

— Застрелил, — подтвердил я. — Да. Садитесь, Фома Гаврилович. Разговор есть.

Мужчина опустился на стул.

— Жадеит, — сказал я без предисловий. — Сколько у вас его сейчас есть? Добытого. Готового. В наличии.

Сычёв моргнул.

— Жадеиту-то? Так это… нету его, ваше сиятельство.

— Как это — нету?

— Так ведь нету, — развёл руками приказчик. — Весь, значит, в Петербург ушёл. Последний обоз ещё по осени отправили, ужо после смерти графа Николая Алексеевича. Весь, что за год накопали, — до последнего камушка. Так по договору с казной положено. Ни единого зёрнышка себе оставлять нельзя. Строжайше. За это, это самое, и под суд можно. А после того, как граф-то помер, а потом мужики помирать начали, мы ведь и не добывали почти. Так, по мелочи. Да и то, что накопали, уже в казённом сейфе, за печатями, тоже к отправке готовится, но это по весне уже будет.

Я сжал бокал так, что он чуть не треснул.

— И сколько там? В казённом сейфе?

— Да самая малость, ваше сиятельство. С горсточку. И вскрыть его нельзя — печать горного ведомства. Господина Кошелева, значит. Без него — никак. Сорвёшь печать — каторга.

Кошелев. Опять Кошелев. Если я сейчас попрошу у него вскрыть казённый сейф, чтобы забрать оттуда жадеит, он не просто откажет — он тут же отправит в Петербург вторую депешу. Ещё срочнее первой. И тогда за мной приедет не Осокин, а кое-кто похуже.

Значит, остаётся только один путь.

— Фома Гаврилович, — медленно сказал я, ставя бокал на стол. — Рудник. Тот самый. Старый. Где жадеит. Далеко отсюда?