Наследник (СИ), стр. 65

— Мой род, — процедил я, — тебе не по зубам. Особенно теперь.

Я поднял правую руку. В ней всё ещё был мой Кухенройтер. Заряженный. Взведённый. Который я так и не успел применить. А значит, по всем правилам, выстрел за мной.

— Знаешь, малыш, — тихо прошептал я, — ты оказался абсолютно прав. Вино действительно было непростое. И этот урок я усвоил. Спасибо. Но теперь моя очередь тебя кое-чему научить.

— Нет… — всхлипнул он. — Не надо… Пожалуйста… Я заплачу… Сколько хочешь… Отец заплатит… На колени встану и буду просить прощения…

— Ты и так на коленях, псина, — напомнил я и засунул ствол ему в рот.

Он замычал, задёргался, попытался вырваться, но моя левая рука держала его за воротник мёртвой хваткой. Его глаза, огромные, полные ужаса, смотрели прямо на меня. Я не отвёл взгляда.

Просто нажал на спуск.

Палец послушно согнулся. На этот раз ему уже практически ничего не мешало.

Грохот выстрела раскатился по поляне, отразился от соснового леса и улетел куда-то вдаль, в бледное зимнее небо. Голова Осокина дёрнулась назад. А затылок… Затылок просто перестал существовать. Мозги, кровь, осколки кости широким веером разлетелись по белому снегу позади него, и на мгновение это выглядело даже красиво, как жутковатый абстрактный рисунок на белом холсте. А потом его тело обмякло и, когда я разжал пальцы, медленно, будто нехотя, завалилось на бок.

Вот и всё, мальчик. За слова надо отвечать. А за подлость — тем более.

Тишина на поляне повисла такая, что было слышно, как где-то в лесу с ветки осыпается снег.

Я стоял над телом Викентия, тяжело дыша, с дымящимся пистолетом в руке, и смотрел, как на снегу медленно расползается тёмное пятно. Чешуя на моей левой руке начала медленно втягиваться обратно, складываясь, пока снова не превратилась в сетку тёмных трещин на шрамах. Багровое свечение в них погасло. Огонь внутри утихал, превращаясь в тлеющие угли.

А внутри, в глубине меня, что-то довольно, жадно заурчало.

— ЕДА, — прошелестел Бади. Голос его был слабым, измождённым, но в нём уже снова звучала знакомая алчность. — СВЕЖАЯ. ТЁПЛАЯ. ТЫ ОБЕЩАЛ. ПОМНИШЬ? ДАЙ!

Я посмотрел на труп. На свою левую руку. Снова на тело.

Нет. Не здесь. Не сейчас. Не при свидетелях. Если хоть кто-нибудь увидит, как я кладу руку на мертвеца и тот начинает дёргаться, как лягушка под током, — меня не просто не поймут — ко мне возникнут вопросики.

— Потом, — мысленно ответил я. — Будет тебе еда. Обещаю. Но не здесь. Накормлю вдосталь. Теми камнями — теперь я знаю, где их взять.

Бади недовольно зашипел, но промолчал. Видимо предложенное мною альтернативное блюдо его вдохновляло все-таки больше.

Со стороны саней ко мне уже со всех ног бежали люди. Пьер — впереди всех, без шапки, с перекошенным лицом, спотыкаясь и проваливаясь в снег. За ним — оба доктора и Кривцов. И последним, медленно, словно ноги у него внезапно налились свинцом, — фон Эссен.

Мой секундант оказался возле меня первым. Остановился в паре шагов и посмотрел на тело Осокина. На то, что осталось от его головы. На кровь на снегу. После чего еще сильнее побледнел, почти до синевы. Затем перевёл взгляд на меня, и я увидел в его глазах страх. Не за меня. Передо мной.

— Алексей, — прошептал он. — Алексей, что… что ты наделал?

— Он применил магию, — устало сказал я. — На дуэли. Отравил меня через вино. Вырастил во мне кристаллы. Я чуть не сдох у вас на глазах. Вы же видели, как я упал?

— Видели, — кивнул Пьер, нервно сглатывая. — Мы думали… мы думали, тебе стало плохо. Доктор хотел было уже бежать к тебе, но фон Эссен его удержал. Сказал, что нельзя прерывать поединок… А потом… Потом твоя рука… Она горела, Алексей! Я видел огонь! А потом он выстрелил, и ты… ты закрылся, и… — он запнулся. — Я ничего не понимаю.

— Я тоже, — почти честно признался я.

Подошёл фон Эссен. Остановился над телом своего доверителя. Долго смотрел на него. Лицо его было серым, как пепел, но абсолютно непроницаемым. Потом поднял на меня глаза.

— Это убийство, граф, — негромко, но очень отчётливо произнес он. — Вы переступили барьер. Вы застрелили его, стоящего на коленях. Это не дуэль. Это убийство.

— Безоружного? — я усмехнулся. — Леонтий Карлович. Ваш доверитель стоял у барьера и стрелял в меня, стоящего на коленях. Прямо в лицо. А до этого он применил против меня магию. Отравил меня, вырастил в моём теле кристаллы. Не видели, как я упал? Вы ведь его секундант. Вы ведь должны были следить за честностью поединка. Или вы знали? — я сделал шаг к нему. — Вы знали, Леонтий Карлович? Поэтому он и попросил вас всех отойти подальше? Чтобы никто не слышал, как он будет мне рассказывать о том, как именно я сдохну? Чтобы потом с чистой совестью засвидетельствовать апоплексический удар?

Фон Эссен не отвёл взгляда, но я готов был голову дать на отсечение, что видел, как дрогнул мускул на его щеке.

— Я ничего не знал, — сказал он. — Даю вам слово офицера.

— Тогда засвидетельствуйте правду, — сказал я. — Ваш доверитель нарушил дуэльный кодекс первым. Применил магию. Пытался убить меня бесчестно. А я лишь сделал свой выстрел. Тот, на который имел полное право. С той дистанции, с которой счёл нужным.

Фон Эссен долго молчал. Потом перевёл взгляд на Рогозина, который, присев возле тела, осматривал то, что осталось от головы Осокина, с таким видом, будто его сейчас стошнит.

— Доктор, — сухо попросил фон Эссен. — Будьте добры, осмотрите графа Зотова. Если в его теле обнаружатся следы… того, о чём он говорит, — я засвидетельствую нарушение со стороны моего доверителя. Если нет — я засвидетельствую убийство.

— Пусть Гольц осматривает, — отрезал я. — Рогозин работает на Осокиных. Он должен был засвидетельствовать мою смерть от апоплексии. Ваш графеныш сам мне это сказал.

Рогозин побледнел и вскочил на ноги так резво, будто его ужалила оса.

— Это ложь! — взвизгнул он. — Клевета! Я честный врач! Я…

— Заткнись, — посоветовал я ему, и он проглотил слова, которые вот-вот готовы были сорваться.

Гольц, не говоря ни слова, подошёл ко мне. Посмотрел мне в глаза, оттянув веко. Попросил открыть рот. Взял за запястье, послушал пульс. Потом попросил меня кашлянуть. Я так и сделал, сплюнув на ладонь. Плевок был розоватым от крови, и в нём, если присмотреться, поблёскивали мелкие, крошечные, почти невидимые искорки. Затем немец, не чинясь, обмакнул пальцы в кровавую слизь и растер её между ними.

Медик долго рассматривал то, что я исторг из себя, потом поднял на фон Эссена свои маленькие, внимательные глаза за стёклами очков.

— Кристалле, — сказал он с сильным немецким акцентом. — Мелкий кристалле в мокрота. Это не есть естественно. Это есть магия. Я подпишу.

Фон Эссен закрыл глаза. Постоял так несколько секунд. Потом открыл их и коротко, будто через силу, кивнул.

— Свидетельствую, — сказал он. — Нарушение кодекса со стороны графа Осокина.

Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл к своим саням, ссутулившись, будто постарев за эти несколько минут лет на десять.

Пьер довёз меня до имения. Вернее, довёз меня кучер, а Пьер всю дорогу держал меня за плечи, не давая завалиться набок, и что-то бормотал — то по-русски, то по-французски. Гольц сидел напротив и время от времени щупал мне пульс, хмурясь и качая головой.

Мне было плохо. Действительно плохо. Огонь, сжигавший кристаллы, погас, и теперь всё тело ломило так, будто меня пропустили через мясорубку. Каждый сустав, каждая косточка ныли, саднили, горели. Глаза слезились. В груди при каждом вдохе что-то скрипело. Но я был жив. Чёрт побери, я был жив.

А мой подлый противник этим качеством, к счастью, похвастаться не мог.

Я смотрел сквозь щель между занавесками на проплывающий мимо заснеженный лес, на бледное зимнее солнце, и думал. О многом. О том, что произошло. О том, что будет дальше.

Граф Аркадий Валерьянович Осокин. Человек, который чует руду за версту и с которым не связывается в этом городе никто. Я только что убил его сына. Его наследника. Выстрелом в рот, стоящего на коленях, на глазах у секундантов. Он этого не простит. Никогда. Ни за какие деньги, ни при каких обстоятельствах. Теперь это война. Настоящая. До конца. До последней капли крови.