Наследник (СИ), стр. 64

Он выпрямился.

— А вы, граф, видимо, и правда решили, что сможете убить меня. Помните? Вы велели передать, что я должен написать завещание. Как смешно. Как это смешно, Алексей Николаевич. Это вы должны были его написать. Впрочем, наследников у вас, кажется, всё равно нет. Ну, кроме Дарьи Сергеевны, разумеется. Которая, как я полагаю, после вашей скоропостижной кончины вновь станет единственной законной владелицей всего имущества рода Зотовых. Вот ведь как бывает. А потом и женой моей станет, и мы с отцом приберем всё это добро и станем еще богаче.

Вот оно что. Вот в чём весь смысл. Не в оскорблении. Не в чести. В наследстве. Шахты. Завод. Жадеит. Дверь. Всё это должно было достаться Шуйской. А через неё — им. Осокиным.

Полный звездец. Полнейший, окончательный, бесповоротный. Я стою на коленях посреди снежной поляны, превращаясь изнутри в хрустальную вазу, а этот холёный ублюдок стоит передо мной и рассказывает мне, как именно я сдохну. А женщина, о которой я думал всю ночь, отправила меня сюда умирать.

— БАДИ! — мысленно заорал я изо всех сил, изо всей своей злости, ненависти, отчаяния. — БАДИ, СУКА! ТЫ ГДЕ⁈

И тут он отозвался.

— ЗДЕСЬ! — Голос демона был хриплым, надорванным, захлёбывающимся. Он не звучал, а будто прорывался ко мне откуда-то из глубины, сквозь толщу чего-то. — ЗДЕСЬ Я, ИДИОТ! С САМОЙ НОЧИ ЗДЕСЬ! ТЫ ДУМАЕШЬ, ПОЧЕМУ ТЫ ЕЩЁ ЖИВ⁈ Я ЖРУ ЭТУ ДРЯНЬ! ВСЮ НОЧЬ ЖРУ! НО ОНИ РАСТУТ СЛИШКОМ БЫСТРО! МНЕ НЕ ХВАТАЕТ СИЛ!

Так вот почему он молчал. Вот почему не отвечал ночью. Он не спал. Он воевал. Всю ночь, пока я видел кошмары, а потом пил кофе, ехал в санях и строил из себя крутого дуэлянта, он воевал с этими кристаллами внутри меня. Один. Молча. А я его ещё и поносил на чём свет стоит.

— Что нужно⁈ — мысленно прорычал я. — Говори, что нужно!

— ЗЛОСТЬ! — взвыл Бади. — ДАЙ МНЕ ЗЛОСТЬ, ЯРОСТЬ! ВСЮ! КАЖДУЮ КАПЛЮ! ТЫ НЕ ПУСКАЕШЬ МЕНЯ К ТОМУ, ЧЕМ КОРМИЛ ВЧЕРА! ДАЙ! Я ХОЧУ ЖИТЬ!

Злость?

О, злости у меня было много. Очень много. Целое море. Океан. Злость на этого ухмыляющегося мерзавца, который отравил меня, как крысу. Злость на его отца, на Шуйскую, на весь этот проклятый город, где каждый норовит воткнуть тебе нож в спину, улыбаясь в лицо. Злость на Варвару — на её слёзы, на её губы, на её притворство. И злость на себя. На то, что поверил. На то, что расслабился. На то, что, как последний сопливый мальчишка, растаял от одного поцелуя в щёку и пошёл, куда меня повели. Телок. Тупой телок, которого ведут на убой.

Шрамы на левой руке вспыхнули.

Я почувствовал это даже сквозь перчатку — будто в руку плеснули расплавленным металлом. Жар хлынул от ладони вверх, по запястью, по предплечью, к плечу, и дальше — в грудь, в живот, в ноги. Перчатка на левой руке задымилась, потом почернела, а потом вспыхнула ярким оранжевым пламенем и в несколько мгновений сгорела, осыпавшись на снег хлопьями пепла. А под ней… Под ней шрамы пылали. Сетка трещин, оставшаяся после жадеита, светилась изнутри багровым, раскалённым светом, будто под кожей текла лава, и снег вокруг моей руки зашипел и мгновенно начал таять.

И в ту же секунду я почувствовал, как внутри что-то меняется.

Жар, разливавшийся по телу, был не просто огнем. Это была сила. Та самая, живая сила жадеита, которую я вчера впитал в себя и которая, оказывается, всё это время дремала где-то в глубине, свернувшись клубком, как змея в подполе. А теперь она проснулась. И пошла в атаку.

Я чувствовал, как по моим жилам течёт огненная река. Как она добирается до суставов, лёгких, глаз. Как находит там эти проклятые кристаллы — и яростно уничтожает их. Сжигает. Растворяет. Это было больно. Чертовски больно. Будто изнутри меня жгли паяльной лампой.

Муть в глазах начала рассеиваться.

Осокин всё это время смотрел на меня, и я видел, как меняется его надменное лицо. Сначала появилось легкое недоумение. Потом — удивление. Затем — тревога. А в момент, когда моя перчатка вспыхнула, — страх. Самый настоящий, неподдельный страх. Его глаза расширились, улыбка сползла с глумливого лица.

— Что… — пробормотал он, отступая на шаг. — Что это⁈ Это невозможно! Они должны…

Он вдруг вскинул пистолет. Быстро, резко, торопливо, как трус, который понял, что добыча вот-вот вырвется из тщательно спланированной ловушки. Навёл его на меня. Прямо в лицо.

И выстрелил.

Я не думал. Думать было некогда. Тело сработало само — то ли армейский рефлекс, то ли Бади, то ли желание выжить, то ли всё вместе. Левая рука сама собой взметнулась вверх, закрываясь. Я видел, как на ней прямо на глазах, за какие-то доли секунды, из сетки светящихся трещин вырастают, раскрываются, разворачиваются, как лепестки, твёрдые, тёмные, багрово-чёрные пластинки. Чешуя. Каменная чешуя. Она покрыла мою ладонь, пальцы, запястье, предплечье, сплелась в сплошной панцирь, как у ящерицы.

Пуля ударила в ладонь.

Ощущение было такое, будто кто-то ударил меня молотком. Руку отбросило назад, и меня самого качнуло, едва не опрокинув в снег. Но я удержался. А пуля, сплющенная, искорёженная, отлетела в сторону и, взбив фонтанчик снега, зарылась в сугроб, слегка шипя.

Я посмотрел на свою руку. На чешуе, прямо посередине ладони, осталась небольшая светлая выщербинка. И всё. Ни крови, ни раны. Ничего.

Ну ни хрена себе, — подумал я. — Ни хрена себе, Бади. Ты, оказывается, ещё и так можешь⁈

— ВСТАВАЙ! — взревел демон. — ВСТАВАЙ! ВСТАВАЙ И УБЕЙ! ВЫПЬЕМ ЕГО!

И я поднялся.

Колени хрустнули — но уже не так, как раньше. Огонь внутри всё ещё бушевал, выжигая последние остатки кристаллов, и каждое движение отзывалось болью, но я её уже почти не замечал. Я встал с колен, медленно, тяжело, как поднимается из берлоги разбуженный посреди зимы медведь. Выпрямился во весь рост. И посмотрел на Осокина.

Он стоял у барьера с разряженным пистолетом в руке и пялился на меня так, будто увидел перед собой самого настоящего дьявола, хотя со своей рукой я сейчас, наверное, как раз на него и похож. Его холёное лицо побелело, губы затряслись. Он отступил ещё на шаг. Потом ещё.

— Нет, — прошептал он. — Нет. Этого не может быть. Ты должен быть мёртв. Ты должен…

— Ты промахнулся, Викентий, — хрипло прорычал я. — А по правилам, если не ошибаюсь, промахнувшийся должен стоять на месте. И ждать. Так что теперь, получается, ты их нарушил, второй раз. А значит ты сдохнешь. Только не как граф, а как собака под забором.

И я рванулся вперёд.

Я не знаю, как это получилось. Десять шагов до барьера, и ещё столько же — до него. На такое расстояние нормальному человеку нужно секунд пять, не меньше. Мне показалось, что я пролетел его за один удар сердца. Мир вокруг смазался, растянулся, превратился в размытые белые и тёмные полосы, и в следующее мгновение я уже стоял перед Осокиным. Вплотную. Лицом к лицу. И видел в его глазах своё отражение — с перекошенным от ярости лицом и багровыми отсветами, пляшущими в зрачках.

Через барьер, кстати, я переступил. Но, по-моему, в тот момент это было последнее, что меня волновало, да и любого на этой поляне. Потому что не понять, что сейчас здесь бушует магия, мог только клинический идиот.

— Ты… — начал было Осокин.

Договорить он не успел. Мой левый кулак, закованный в каменную чешую, врезался ему в лицо.

Хруст показался мне волшебной музыкой. Нос Осокина смялся, как бумажный кулёк, брызнула ярко-красная кровь, и он, нелепо взмахнув руками, отлетел назад и рухнул в сугроб. Его пистолет выпал из ладони и исчез в снегу. Этот гнилой недоаристократишка попытался подняться, ошалело мотая головой, — но я уже опять оказался рядом и ударил его снова. В скулу. А потом, схватив за воротник роскошного костюма, рывком поднял на колени. Теперь уже он стоял передо мной. Как я всего минуту назад. По-моему, справедливо.

— Ну что, гаденыш, — прорычал я ему прямо в разбитое лицо. — Магия на дуэли, сука. Знаешь, что за это бывает?

— Ты… — прохрипел Осокин, булькая кровью. Его глаза метались, и в них не осталось ничего, кроме животного ужаса. — Ты не посмеешь… Мой отец… Ты не знаешь, кто мой отец… Он тебя… он тебя уничтожит… Он весь твой род…