Наследник (СИ), стр. 45

Мы взялись за рукояти одновременно.

Камень оказался неожиданно тёплым, будто живым. Первые несколько секунд я ощущал лишь лёгкое покалывание в шрамах, словно по ним пробегали крошечные электрические разряды, — даже, пожалуй, приятное. Я успел подумать: «Ну, это ещё ничего, жить можно». А потом…

А потом будто открыли кран. Резко, без предупреждения, через мою руку начало что-то вытекать. Не кровь — что-то другое, глубинное, тёплое, моё. Я почувствовал, как это нечто буквально вытягивают из меня, из самых костей, из нутра, будто кто-то воткнул в вену капельницу и включил насос на полную мощность. Я рефлекторно попытался разжать пальцы — и не смог. Ладонь будто приросла к камню. Рукоять держала меня так же крепко, как и я её.

— Кхррр! — отчётливо раздалось где-то в глубине моего черепа. Не слово, не крик — именно кряканье, удивлённое и, как мне показалось, немного возмущённое.

Бади. Проснулся, родимый.

А вода в чаше начала меняться.

Со стороны Шуйской, у самой рукояти, которую сжимала её тонкая рука, прозрачная вода вдруг окрасилась густым, насыщенным изумрудным цветом. Зелень расползалась от края, клубилась, закручивалась спиралями, словно в воду капнули краски. А с моей стороны… С моей стороны вода чернела. Не темнела, а именно чернела — будто туда вылили саму тьму. Чёрные струи тянулись от моей рукояти, переплетаясь, ныряя вглубь, растекаясь по поверхности.

По залу пронёсся новый вздох, куда громче предыдущего. Кто-то из дам ахнул. Я поймал краем глаза, как сухопарый господин с горными молоточками на петлицах подался вперёд, вцепившись в край стола.

Зелёное и чёрное встретились посередине чаши. И начали бороться. Я не знаю, как ещё это описать. Цвета не смешивались, а именно боролись: зелень наступала, оттесняла черноту, обволакивала её, а чернота огрызалась, проталкивалась вперёд узкими языками, отступала, снова бросалась в атаку. И с каждой секундой — я это видел совершенно отчётливо — зелёного в чаше становилось всё больше.

Шуйская, надо отдать ей должное, держалась прекрасно. Да, она побледнела ещё сильнее — хотя, казалось бы, куда уж больше, — на лбу у неё выступила испарина, губы сжались в тонкую линию, но глаза горели холодным уверенным огнём. Она знала, что делает. Она, чёрт возьми, была к этому готова. В отличие от меня. Вот что значит родиться и вырасти в этой среде, возможно даже пройти какое-то обучение.

Зелень уже занимала добрые две трети чаши. Чернота жалась к моему краю, как побитая собака к забору. Из меня продолжали вытекать силы — всё быстрее и быстрее, — в глазах начало плыть, колени предательски задрожали. И я понял. Понял с ужасающей, кристальной ясностью: я проигрываю. Её сила больше. Она росла в этом мире, с детства была окружена магией, училась ею управлять. А я — самозванец с демоном в покалеченной руке придачу, который только и может, что жрать энергию трупов.

Ну вот и всё, Лёха. Вот и твоя очередная ВВК. «Не годен». Спасибо, все свободны.

— Бади! — заорал я мысленно, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния. — Бади, мать твою! Ты обещал! Давай же!

И Бади завыл.

Это был не тот довольный скрежещущий смех, к которому я привык, и не ворчание голодного зверя. Это был вой — долгий, протяжный, нечеловеческий, от которого у меня внутри будто всё перевернулось. И одновременно с этим воем через мою руку хлынуло так, что я едва устоял на ногах. Если до этого из меня тянули через трубочку, то теперь будто прорвало плотину.

В голове зашумело, а перед глазами…

Перед глазами вдруг поплыли картинки. Странные, чужие, ни на что не похожие. Огромные колонны, медленно вращающиеся в темноте, — каждая размером с дом, из тускло мерцающего тёмного металла с синеватым отливом. Тонкие светящиеся линии, бегущие по гладким стенам, будто дорожки на печатной плате, только живые, пульсирующие золотыми искрами — точно такими, как в том осколке на каминной полке Соболевых. Какие-то ряды непонятных штуковин, уходящие в бесконечную даль, увитые сложнейшими узорами, похожими одновременно и на письмена, и на схемы. Механизмы, которым нет названия, — сочленённые, многосуставчатые, замершие. Это было так не похоже на всё, что я видел в этом мире — на кареты, свечи, гусиные перья и самовары, — что на мгновение мне показалось, будто я схожу с ума. Это было… технологично. Неуместно технологично.

Видения схлынули так же внезапно, как и пришли, и я снова увидел перед собой чашу. И чуть не закричал от радости.

Цвета уравновесились. Зелень и чернота стояли друг против друга ровно посередине, словно две армии на поле боя, сошедшиеся в смертельной схватке и не уступающие ни шагу.

— Давай, Бади, — шептал я, уже даже не мысленно, а вслух, сквозь стиснутые зубы. — Давай, родной. Ещё немного. Держись.

Демон выл. Не переставая, на одной ноте, будто раненый зверь. И чернота в чаше, медленно, по миллиметру, начала продвигаться вперёд.

Шуйская это заметила. Её глаза расширились, а на лице впервые за всё время промелькнуло что-то похожее на растерянность. Она стиснула рукоять так, что костяшки её тонких пальцев побелели, и зелень на мгновение рванулась вперёд, оттеснив меня обратно. Но лишь на мгновение. Чернота снова пошла в атаку.

— Невозможно, — прошипела княжна, глядя на меня поверх чаши. В её голосе прорезалась такая злость, что я даже немного удивился. — Безродный выскочка. Ублюдок, прижитый какой-нибудь кухаркой. Тебя здесь быть не должно!

Я промолчал. Не потому, что мне нечего было ответить, — поверьте, у меня в запасе было достаточно выражений, способных вогнать в краску даже бывалого прапорщика, — а потому, что все мои силы уходили на то, чтобы просто стоять на ногах и не потерять сознание. Отвлекаться было нельзя. Ни на секунду. Я чувствовал: стоит мне хоть чуть-чуть ослабить хватку, хоть на миг потерять концентрацию — и всё рухнет.

— Ты слышишь меня⁈ — голос Шуйской сорвался почти на визг. — От тебя смердит! Мертвечиной смердит! Я чувствую!

Вот тут, признаться, внутри у меня что-то ёкнуло. Мертвечиной? Она чувствует Бади? Но думать об этом сейчас было некогда. Пусть смердит. Главное — продержаться.

Мне было плохо. Не просто плохо — казалось, что я сейчас сдохну. Сердце колотилось где-то в груди, рубашка под мундиром насквозь промокла от пота, перед глазами плясали чёрные кляксы, а в ушах стоял непрерывный звон, перекрываемый диким воем демонического помощника. Мне казалось, что из меня высасывают саму жизнь — капля за каплей, — и что ещё немного, и от меня останется лишь пустая, высохшая оболочка. Внезапно перед внутренним взором появилось изображение лежащего ничком трупа в старой шахте… Откуда у меня в голове вообще этот образ? Не знаю. Не время сейчас думать об этом.

— Держись, мой хороший, — бормотал я, чувствуя, как ноги подгибаются. — Держись, родной. Я тебя накормлю. Слышишь? Накормлю так, что лопнешь. Всё, что захочешь. Только вытащи.

Вой на мгновение оборвался, и в образовавшейся тишине в моей голове прозвучало хриплое, едва различимое, но совершенно отчётливое:

— Я ЗАПОМНЮ.

И вой возобновился с удвоенной силой.

Я понял, что только что подписал какой-то договор. Кабальный, с дополнительными условиями мелким шрифтом, о котором я так переживал ещё в Севастополе, глядя на бумаги чиновника. Долг, который рано или поздно придётся отдавать. Но выбора у меня не было.

Чернота наступала. Медленно, но неотвратимо, она теснила зелень, отвоёвывая сантиметр за сантиметром. Половина чаши. Чуть больше половины. Две трети.

Шуйская пошатнулась. Её колени подогнулись, и она начала оседать — но её изящная аристократическая рука так и осталась на рукояти, будто приклеенная. Чаша держала её, не давая упасть или отпустить. Девушка висела на ней, как тряпичная кукла, бледная, с запрокинутой головой, и я видел, как по её подбородку из носа медленно стекает тонкая струйка крови.

По залу прокатился ропот. Кто-то вскочил с места. Осокин рванулся было вперёд, но предводитель дворянства резко ударил молоточком по столу.