Наследник (СИ), стр. 46

— Испытание не прерывать! — пророкотал он.

А вода в чаше вдруг забурлила.

Сначала по поверхности пробежала мелкая рябь, потом появились пузырьки, а потом она закипела — по-настоящему, с паром и брызгами, хотя никакого жара от неё не исходило. Зелёные и чёрные струи закрутились в бешеном водовороте, перемешиваясь, сплетаясь, распадаясь, снова сливаясь. Каменная чаша мелко задрожала, и мне показалось, что от неё по полу пошла вибрация.

Я уже почти ничего не видел. Мир сузился до тёмного, размытого туннеля, в конце которого бурлила вода. Ноги едва держали — если бы не рукоять, вцепившаяся в мою ладонь мёртвой хваткой, я бы уже, наверное, давно лежал на полу. Сознание медленно уплывало. Бади больше не выл — он хрипел, сипел, издавал какие-то совершенно невообразимые звуки, будто из последних сил тащил на себе неподъёмный груз.

«Вот так, наверное, и умирают», — отстранённо подумал я. И почему-то вспомнилась мне не мать, не дом, не Челябинск, а Варвара — её рыжие волосы, освещённые свечами, и голос: «Не вздумайте мне здесь умереть. Вот не прощу».

Не прощу…

И в этот момент вода в чаше вдруг рывком, одним резким толчком, будто кто-то щёлкнул выключателем, стала полностью, абсолютно, непроглядно чёрной.

Бурление прекратилось мгновенно. Вода замерла — гладкая, неподвижная, чёрная, как антрацит. Вибрация стихла. А рукоять в моей ладони вдруг ослабила хватку, будто разжались её каменные пальцы.

Я отпустил её. Вернее, не отпустил — моя рука просто соскользнула, и я, пошатнувшись, сделал шаг назад и чудом удержался на ногах, ухватившись за спинку ближайшего стула. В зале стояла мёртвая тишина. Было слышно, как где-то за окном каркает ворона.

Я поднял левую руку к глазам. Ладонь была обожжена. Там, где пальцы и кожа соприкасались с камнем, вздулись багровые полосы, повторяющие изгиб рукояти, а местами кожа и вовсе покрылась волдырями. Странно, но боли я почти не чувствовал — видимо, на неё у организма уже просто не осталось сил.

С другой стороны чаши раздался глухой стук. Шуйская, отпущенная артефактом, рухнула на пол, как подкошенная, и осталась лежать без движения, раскинув руки, — тонкая, бледная, в чёрном платье на светлом паркете.

— Дарья Сергеевна! — Осокин бросился к ней, опустился на колени, приподнял её голову, похлопал по щекам, что-то торопливо зашептал.

Зал ожил. Все разом заговорили, кто-то вскочил, кто-то бросился к дверям, видимо, за лекарем. Предводитель дворянства медленно поднялся из-за стола и посмотрел на чашу, а затем на меня, и в его взгляде было что-то, чего я никак не мог понять. Удивление? Настороженность? Страх? А господин с горными молоточками на петлицах и вовсе застыл с открытым ртом, уставившись на чёрную воду так, словно увидел там привидение.

— Чаша сказала своё слово, — наконец произнёс предводитель. — Решение окончательное. Наследником рода Зотовых, со всеми землями, имуществом и правами, признаётся граф Алексей Николаевич Зотов. Егор Петрович, внесите в протокол.

Лагутин, бледный как полотно, торопливо макнул перо в чернильницу, так похожую сейчас на этот проклятый артефакт, только в миниатюре.

Я стоял, вцепившись в спинку стула, и никак не мог поверить. Победил. Я победил. Чёрт побери, я и правда победил. Где-то в глубине души пыталась подняться волна облегчения, радости, торжества — но у меня не было сил даже на то, чтобы как следует обрадоваться. Хотелось просто сесть. А лучше — лечь. Прямо здесь, на этом красивом паркете. И спать. Неделю. А может и месяц.

— Бади, — мысленно позвал я. — Ты как там? Живой?

В ответ — тишина. Глухая, пустая, но, как мне показалось, не мёртвая. Скорее, будто он, совершенно выбившись из сил, рухнул где-то там, внутри меня, и уснул беспробудным сном. Ну и правильно. Заслужил.

Шуйская тем временем пришла в себя. Я увидел, как она открыла глаза, моргнула, обвела мутным взглядом склонившихся над ней людей, а затем, опираясь на руку Осокина, с трудом села. Её взгляд нашёл чашу, и я увидел, как на её осунувшемся лице отражается понимание. Медленное, мучительное. Проиграла. Она проиграла.

Она ничего не сказала. Просто закрыла глаза, и по её щеке, смешиваясь с кровью из носа, медленно скатилась слеза.

А вот Осокин молчать не стал.

Он помог Шуйской подняться, передал её на руки подоспевшим дамам, а затем резко развернулся и широким шагом направился ко мне. Лицо его пылало, глаза горели бешенством, руки сжимались в кулаки.

— Ты! — выкрикнул он ещё издалека, нимало не заботясь о том, что на нас смотрит весь зал. — Негодяй! Шарлатан! Ты сжульничал! Не знаю как, но так не должно было случиться!

Я молча посмотрел на него. Знаете, бывают моменты, когда ты настолько устал, что уже не способен ни на какие эмоции, кроме одной. Вот у меня сейчас осталась только эта одна. И это была злость. Тихая, глухая, ледяная злость человека, которого только что чуть не высосали досуха, а теперь ещё и пытаются обвинить во всех смертных грехах.

— Все видели! — продолжал разоряться Осокин, обращаясь уже к залу. — Чёрная вода! Чёрная! Где это видано, чтобы чаша сродства давала такой цвет⁈ Это не родовая сила, это какое-то заемное колдовство! Он применил какой-то запрещённый артефакт! Я требую проверки! Я требую…

— Молодой человек, — попытался вмешаться предводитель дворянства, — решение чаши окончательное, и…

— Да плевать мне на вашу чашу! — рявкнул Осокин. — Этот проходимец явился неизвестно откуда, без роду и племени, и теперь заберёт всё, что по праву принадлежит Дарье? Не бывать этому! Ты слышишь меня, ты, выскочка⁈ Шулер! Самозванец!

И вот тут я, признаться, сорвался.

В голове мелькнуло лицо Пьера, его испуганные глаза, его торопливый шёпот: «Не связывайся с Осокиными, это очень опасные люди». Мелькнуло — и тут же исчезло, смытое волной этой самой ледяной злости. Пьер, конечно, был прав. Сто раз прав. Но его здесь сейчас не было. А был этот холёный щенок, который смотрел на меня как на грязь под ногами, и была сучка, которая только что называла меня ублюдком, прижитым от кухарки.

Я медленно выпрямился, сделал шаг навстречу Осокину и остановился прямо перед ним, так близко, что почти чувствовал его дыхание. Он был чуть ниже меня ростом, и мне пришлось смотреть на него сверху вниз. Впрочем, именно этого мне и хотелось.

— Послушай меня внимательно, мальчик, — сказал я негромко, но так, что в мёртвой тишине зала меня, кажется, услышал каждый. — Я сейчас очень устал. И очень зол. И мне, честное слово, абсолютно плевать, кто ты и что о себе возомнил. Поэтому бери свою подружку под ручку и катитесь оба. Куда подальше. Вот прямо сейчас. Пока я добрый. Иначе я за себя не ручаюсь. — Я чуть наклонился к нему и прошептал. — У тебя голова треснет. До самой задницы.

Вокруг висела такая тишина, что, казалось, можно было услышать, как падает пылинка. Кто-то из дам сдавленно охнул. Лагутин уронил перо. Предводитель дворянства открыл рот, но так ничего и не сказал.

Лицо Осокина медленно налилось багровым цветом. Сначала покраснели уши, потом шея, потом скулы. Губы задрожали, ноздри раздулись. Я видел, как в его глазах вспыхивает что-то по-настоящему опасное — не просто ярость избалованного мальчишки, а нечто куда более тёмное и глубокое. И шрамы на моей обожжённой руке вдруг кольнули — коротко, резко, предупреждающе. Магия. Он едва сдерживал рвущуюся наружу силу.

— Ты… — прохрипел он. — Ты смеешь… Мне⁈

Он сорвал с руки перчатку — белую, лайковую, тонкой работы — и швырнул её мне в лицо.

— Дуэль! — выкрикнул паренек так, что его голос, наверное, услышали даже на улице. — Я требую удовлетворения! Ты слышишь меня, Зотов⁈ Дуэль!

Я опустил взгляд на перчатку, упавшую мне под ноги. Потом снова поднял его на этого неадеквата. В голове было пусто, хотелось спать, хотелось есть, и чтобы ладонь наконец перестала дёргать. И, кажется, больше всего на свете хотелось, чтобы этот день наконец закончился.

— Ладно, — сказал я устало. — Дуэль так дуэль. Только давай не сегодня, а? У меня, видишь ли, был трудный день, Венера в Юпитере, магнитные бури и всё такое. Присылай секундантов и всё решим, раз тебе жить надоело.